Не подавись

      Я осторожно тыкаю вилкой в тарелку, на которой лежит громаднейших размеров шмат мяса. Прелесть. Даже резать жалко. Прозрачный, остро пахнущий специями сок вытекает из проколов, кружа голову своим ароматом. Невольно чувствуешь себя зверем, который только что умертвил добычу, но пока еще не успел её растерзать. И стоит над медленно остывающей тушей, от которой идет пар, и капает на землю горячая-горячая металлическая кровь. Маленькая дань уважения, прежде, чем приняться за еду. Прежде, чем начать рвать на куски эту вкуснейшую плоть, захлебываясь в её диком, абсолютно не таком, как у магазинного мяса, вкусе. К сожалению, у меня на тарелке не дичь. А то самое, с прилавка. Еще при жизни напичканное всем, чем только можно и нельзя, начиная от антибиотиков и заканчивая усилителями роста. Но разве меня будет волновать такая мелочь, о, нет. Мне хватит и такого, главное - повкуснее, пожирнее, посочнее, понежнее... Побольше. Столько, чтобы объесться до отвала. А съесть я сейчас могу уже много.       По крайней мере я очень стараюсь. Поэтому беру нож и начинаю разрезать мясо на маленькие куски, нарушая целостность тонкой поджаристой и хрустящей корочки, чтобы вскрыть коричневато-розоватую внутренность. Слезы убитого ради утоления моего аппетита животного катятся из-под поскрипывающего лезвия настоящим потоком. На тарелке остается лужица прозрачного сока. Её я тоже использую, не дам ни одному кусочку, ни одной капельке пропасть даром и миновать мой желудок. Я удивительно нежен к еде, даже почти вежлив и трепетен. Я съедаю все, что могу съесть, все, что выцарапывают мои зубы, до последней крошки. Это немного странное желание. Обычно так делают люди, которые долго голодали. Они уважают еду. Но что моя прошлая жизнь, если не один сплошной голод? И поэтому я так бережен.       Уже кладу в рот большой нежный кусок, предварительно обмакнув его в сок, уже начинаю жевать... И замираю. Чувствую. Как на меня настойчиво и раздражающе смотрят. Нет, не так. Пялятся.       - Что? - Смотрю на тебя. Я совершенно забыл о твоём присутствии, которое вдруг ощутилось с необыкновенной силой. Захотелось покраснеть до корней волос и закрыть лицо руками. Никак не могу привыкнуть к тому, что рядом теперь постоянно находится кто-то посторонний, который всё знает. И даже участвует. Пусть, не совсем посторонний, но в такие моменты это ощущается именно так. Будто ты видишь то, что тебе видеть не надо.       - Да вот, хочу спросить, вкусно ли... - От звука твоего голоса мне становится еще тревожнее, и я крепко сжимаю края тарелки, отложив в сторону столовые приборы. - Но вижу, не стоит. Ты, кстати, кушай. Не отвлекайся.       Киваю. Понял. Я прекрасно знаю, что ты хочешь видеть, и что я хочу чувствовать. Но от возникшего смущения никуда не деться. Я еще не привык быть не один. Это слишком странно, когда то, что так тщательно скрывалось многие годы, вдруг оказывается на самом виду. Как моя мания, например. Правда, это название мне не нравится, но так это зовут другие люди. Не я. И не ты. Тебе это нравится, у тебя язык не повернется так сказать, так обозвать столь чудесную особенность психики.       От собственного ментального неудобства, неправильности в этот момент, я начинаю есть быстрее, уже не различая вкуса еды. Мой взгляд опускается в тарелку, лишь бы не натыкаться на твой - щупающий меня, изучающий. Словно ты раздеваешь, а затем разделываешь меня глазами. Сейчас мне очень... Уязвимо. Я уже не хищник. Я открыт твоим глазам в самый личный момент. Животные всегда стараются спрятать добычу, чтобы съесть её в безопасности. Они беспомощны в момент еды, ничего не видят вокруг и не слышат. Так и я сейчас.       Моя поспешность не проходит даром. В какой-то момент пища застревает в горле, и я давлюсь. Кашель душит грубой веревкой, и мне становится от него больно. Зря я поторопился. Ты с долей интереса и волнения глядишь на то, как я сгибаюсь над тарелкой. И подсовываешь мне под нос стакан, который я почти выхватываю из твоих рук. Вполне ожидаемо, что в стакане оказываются жидкие, но все равно густые и очень жирные сливки, а не вода. Но они немного помогают, что уже хорошо. После пары глотков мне уже не плохо, и можно отдать стакан... Но я возвращаю его тебе опустевшим, опрокидывая в пока еще пустой желудок содержимое. Сливки чуть слышно булькают в последнем глотке, и я вижу в твоих глазах приятное выражение. Именно этого ты и ждала. Что я всё это выпью. Всё самое калорийное, жирное и неполезное, что только влезет. И с каждым разом, не без твоей помощи, влезает все больше. Чем мы оба довольны.       - Когда я прошу тебя есть, я не имею в виду давиться. - Ты качаешь головой. Мне от твоего сожаления ни тепло, ни холодно, но все же я и впрямь сейчас веду себя немного как придурок. Надо как-то взять себя в руки и не реагировать на твои взгляды. Представить, что тебя нет, и есть только я и то, что мне предстоит сделать частью себя.       Пара вдохов выравнивает участившийся пульс. Так хорошо. И я продолжаю есть. Есть, есть и есть. У меня имеется вполне определенная цель. В данный момент я хочу наесться до отвала, до боли, чтобы ни двинуться было от обжорства. Постепенно эта цель всё более и более становится моим каждодневным занятием, рутиной. Но мне это нисколько не надоедает.       Доканчиваю таки мясо, пусть уже немного остывшее. Ничего, мне и так вкусно. Желудок приятно подзаполнился, но это пока еще не конец. Отдаю тебе опустевшую тарелку, на которой не осталось даже разводов, настолько я тщателен. Знаю, тебя это порадует, тебе нравится эта моя педантичность и желание съесть всё, что только возможно. Пожалуй, лишь одно во мне не твоё - я слишком скован, а тебе бы хотелось видеть больше небрежности, жадности даже. Но я так не могу, мне стыдно. Я вытираю губы салфеткой и стараюсь не издавать никаких звуков при еде. Это можно назвать... Цивилизованностью, которая сдерживает человеческое животное. Но пока еще только начало, ты успеешь насладиться.       Вот, наклоняешься ко мне, одной рукой придерживая тарелку. А второй стираешь потек сока на щеке. И улыбаешься. Я бы покраснел еще, да больше некуда.       - Какие у тебя круглые щеки. Как ты за ними хоть что-то видишь? - Зато побледнеть и позеленеть, когда твои пальцы легонько треплют меня за пухлую щеку - очень даже. Это неожиданно, быстро, и ты уже отстранилась. Не знаю, чего я хочу больше. Чтобы ты меня не касалась. Или наоборот, гладила везде, где только можно, говоря что-нибудь вкусное обо мне. Я чувствую себя готовящимся кулинарным шедевром, который ты постепенно лепишь, добавляя все больше и больше на круглеющий с каждым днем живот, который скоро превратится в хорошее большое брюхо. На отяжелевшие внезапно ноги, мне с каждым днем все труднее обуть заплывшую стопу в ботинки, а дома я хожу только в больших тапочках. На те же дрожащие щеки, из-за которых мои глаза кажутся совсем заплывшими, и мягкую складочку под подбородком. На давно потерявшие свою паучью цепкость и худобу пальцы, которые постепенно становятся неловкими и какими-то не моими. Все больше и больше, каждый день, каждую секунду, пока моё нутро еще может в себя хоть что-то вместить. Запихнуть мне в рот какую-то магазинную сладость, пока я только зашел на кухню, и основная еда еще не готова. Подсунуть под нос тарелку с незаметно съедаемым перекусом, пока стучу по клавишам. Лишь бы я ел, пока могу. И даже, когда не могу, тоже.       Ты меня откармливаешь, заботливо, иногда немного жестоко, но это лишь оттого, что мне бывает лень воплощать мечту в реальность, и приходится заставлять. А лень все чаще и все больше. Все тяжелее переставлять ноги, пусть до той самой черты еще далеко. Все меньше и меньше хочется подниматься с дивана. И все больше - ничего не делать. Лишь лежать, ощущая твой взгляд на себе, и зная, что твоими стараниями мне почти ничего и не нужно, кроме как есть. Невольно начинаешь чувствовать себя как в той самой сказке про ведьму. Осталось лишь подождать, пока я растолстею достаточно, чтобы меня приготовить. Эта мысль вызывает у меня смех, и я тихо хихикаю, набивая рот следующим блюдом. И впрямь, Гензель из сказки. Разжирею до того, что не смогу даже уползти, тогда-то меня и слопают. Но это дурацкое сравнение не пугает, а наоборот, отправляет мурашки интереса промаршировать по тому месту, где должен быть позвоночник, уже не выступающий. Я и забыл, что он может быть виден. Отлично.       Откладываю на секунду вилку и сглатываю, чтобы повернуться к тебе.       - Ты меня съешь? - Надо отметить, смысл моего вопроса доходит не сразу. Но оно и понятно, людям тяжело понять мою цепочку умозаключений, а мне тяжело её объяснить.       Видно, моя мысль тоже кажется тебе веселой, и я какое-то время наслаждаюсь звуками смеха. Не знаю, красивый он или нет, но мне нравится, когда ты смеешься. Потом спохватываюсь и начинаю спешно заталкивать в рот сочащиеся маслом ломти. Не стоит отвлекаться. Постепенно, мне уже не тревожно рядом с тобой, и я почти расслабляюсь. Может, тому виной обильная кормежка или чувство медленного насыщения, не знаю. Но мне хорошо.       - Я тебе что, ведьма? - А что, похожа, о чём тебе сообщаю. Ты фыркаешь. Разве не колдовство то, что спустя два года тебе удалось раскормить меня до таких неохватных ляжек и брюха, уютно устроившегося на коленях? В одиночку у меня все шло гораздо медленнее, поэтому я считаю твое появление магией.       - Поверь, ты для меня представляешь исключительно эстетический интерес, но никак не в плане пищи. - И так прекрасно это знаю, просто шучу. Ты впервые за эту еду похлопываешь меня по колыхнувшемуся пузу. - Да и мне скорее хотелось бы, чтобы ты кого-то съел, а не я тебя.       - Как чудовище из сказки? - Бормочу с набитым ртом, и пара крошек таки падают на обтянутую футболкой возвышенность живота. Жаль.       - Как большое и очень прожорливое чудовище. - Это мне нравится. Я хочу быть большим и прожорливым. Второе уже, а первое пока недостаточно. Но ничего, такими темпами я скоро стану гораздо толще. Вздохнув, отставляю блюдо. И сколько же я уже съел?       Судя по тому, как плотно начинает прилегать ткань к коже, задравшись над одной из складок, уже не мало. Раньше я бы не осилил и пятой доли, как меня вывернуло бы в унитаз. Но таблетки работают хорошо. Не знаю, что я бы делал без них. Скорее всего, умер. Без лекарств мой организм не выдержал бы нынешней жизни. Он и так не выдержит, это только вопрос времени. Но до того, я постараюсь исполнить своё желание в полной мере. Покуда еще смогу дышать, и покуда слабое сердце еще сможет выдерживать нагрузку.       Мне постепенно становится неуютно, и я опускаю одну руку на живот. Из одежды ничего не давит, я не люблю, когда мне тесно, это слишком больно. Значит, странное ощущение связано именно с тем, что я преодолел порог сытости. И сейчас уже начинаю впихивать в себя сверх меры. Как забавно, сверх меры. Как будто для всех людей можно определить один и тот же объем пищи. Кто вообще это придумал, мера? Для каждого она своя. Для меня сверх меры - пока смогу дышать, а кто-то оставит тарелку еще голодным. Так делаешь ты, ты редко можешь съесть много, как и я раньше. Мне немного тебя жаль из-за этого, но я знаю, что ты боишься толстеть. Тебе скорее приятно смотреть на меня, кормить меня и мучить своими прикосновениями, которые мне то нравятся, то нет.       Осторожно потираю низ живота. Там видны еще красные полосы растяжек - ты кормишь меня как на убой, моё тело не справляется с этим. Кожа не успевает растянуться и трещит по швам. Это не больно, я даже не всегда замечаю, когда на мне появляются новые алые линии. Но как раздражающе они зудят после, пока еще свежие... Прямо руки тянутся разодрать. Помню, у меня была отвратительная нервная привычка в кровь раздирать и грызть ногти. Долго же ты меня отучала. А сейчас появилась взамен прошлой новая. Тоже нужно отучать.       - Тебе плохо? - О, ты замечаешь мои действия и уже тянешься пресекать, чтобы я не расцарапал нежную кожу. Опять. Чтобы не пришлось потом обильно смазывать покоцаный живот заживляющими мазями. Когда я был худым, у меня на животе была удивительно чистая кожа без любых пятен, линий и даже без родинок, которых зато много на руках. Маленьких, плоских и разбросанных в подобие звездной карты, хоть бери и черти. А сейчас брюшко всё исполосовано. И скорее это я виноват в большей части, чем растяжки. Ничего с этой привычкой не поделаю, она сильнее меня. Ты мягко отцепляешь мои вцепившиеся в нижнюю складку пальцы.       Возвращаясь к твоему вопросу, мне не то, чтобы плохо... Скорее неприятно. Я устал и поднимаю-опускаю вилку ко рту с напряжением в мышцах. Хочется передохнуть, остановиться. Моему телу, но не мозгу, который требует пересилить себя и есть, пока в голове не помутится.       - Есть тяжело. - Подергиваю плечами, как бы отметая дальнейшие расспросы. И так понятно, что мне тяжело, а легче с каждым глотком не станет. С какой-то стороны это даже приятно, когда плохо от переедания. Я чувствую себя более... Полным. Более возбужденным. Эта сытость служит подтверждением того, что я победил самого себя ради своих желаний. И продолжаю побеждать каждый день, с каждым набранным килограммом, о которых раньше можно было только мечтать. А сейчас это часть меня, такая же равноправная, как печень или легкие. И это сильнее любого неудобства.       Но моих слов недостаточно, чтобы ты оставила меня в покое, как всегда. Ты постоянно чувствуешься, я слышу и ощущаю твоё присутствие. А иногда оно напрямую касается меня твоими навязчивыми руками. Я не могу сказать, что мне это неприятно, но я и не всегда к этому готов. Мне хочется отстраниться, отодвинуться и быть одному, но другая моя часть уже привыкла и наоборот, жаждет тебя. Этот диссонанс в чувствах тяжело выносить, и иногда он меня раздражает, но это все просто потому, что я слишком долго был один. Пусть в начале это одиночество скорее выражалось в моём психическом отгораживании от остального мира, когда я, будучи еще ребенком, в любом обществе сам выставлял себя изгоем, другим. Но после я и вовсе отрезал от себя весь мир глухой стеной. И даже одна брешь в ней, ты, меня мучает. Привыкать очень тяжело и неприятно.       - Давай я тебе помогу? - Несмотря на моё недовольное лицо, ты все же тянешься ко мне и забираешь столовые приборы из пухлых рук. Я ведь не просил. Но сказать о моём неудовлетворении ситуацией я не могу, сил не хватает. Видно, придется потерпеть еще больше тебя, а там, может мне даже станет хорошо от той заботы, которой ты меня окружила еще с первого дня совместной жизни.       Ну что же, раз руки у меня теперь не заняты... Перемещаю их с краёв тарелки на ноющее брюшко, а ты все делай за меня, раз так хочешь. В каком-то смысле это даже забавно. Я словно оказался в ватном коконе, который крепко охватывает меня со всех сторон своей удушающей, но нежной мягкостью. Кажется, это называют гиперзаботой? Не знаю, я уже не ребенок, так что вряд ли этот термин можно отнести ко мне. Ты просто забираешь у меня все действия, оставляя лишь те, без которых я не обойдусь. На ум приходит параллель с миром насекомых. Там у пчёл тоже есть нечто подобное... Хоть яйца не откладываю, на том спасибо. А так, я сейчас чем-то и впрямь похож на пчелиную матку. Только ем и становлюсь все толще и толще.       От этой мысли искра бьет вниз, туда, где сейчас все немного сложно. Я прекрасно чувствую возбуждение, но в данный момент оно неуместно, мне не дотянуться до себя в таком положении. Еще и ты... Ну уйди, а? Не уходишь. Приходится покрепче сдвинуть бедра, что очень болезненно, ведь так увеличивается давление на живот. Я мучаюсь пару минут, пока ты возишься с тарелкой, разрезая еду на большие куски. Но потом понимаю, что есть в таком положении не смогу, и раздвигаю ноги обратно, позволяя животу удобно улечься обратно между широких ляжек. Если стану еще больше, то не знаю, как вообще буду сидеть.       - Открой рот. - От собственной возни меня отвлекаешь ты, и я густо краснею. Во-первых, оттого, что моё несколько возбужденное состояние тебе прекрасно видно. А во-вторых, просто потому, что это непривычно и очень меня смущает. Словно я вернулся в глубокое детство, и меня вновь кормят с рук.       Но я тебя слушаюсь и рефлекторно сжимаю зубы на поднесенном мне куске. Что это я там ем? Кажется, густо политую соусом картошку, то, что ты готовишь лучше всего. Я слишком переел, чтобы сосредоточиться на вкусе, поэтому чувствую скорее то, как в желудке становится еще теснее с каждым новым кусочком. Ты изо всех сил стараешься быть аккуратнее и не поцарапать тупым железом нежное нёбо или щеки изнутри, за что я тебе благодарен. Попробуй ты, пусть даже в качестве игры, кормить меня и впрямь насильно, то даже не знаю, как бы я отреагировал. Я насилую себя оттого, что мне это хорошо, но позволить это другому бы никогда не смог. Не потерпел бы.       Маленький кусочек выскальзывает из губ, и я мученически закрываю глаза под твой смех. Ну не смешно мне, не смешно. Мне неприятно такое отношение к еде. Судя по тому, как ты все-таки иногда промазываешь, еще и губы со щеками у меня точно перемазаны, словно ты создаешь весь этот беспорядок специально. Да и вообще, твоё появление создает в моём привычном укладе хаос, маленький смерч, иногда разрушительный, иногда красивый. Из-за него мне потом приходится вновь восстанавливать привычные стены вокруг своего существования. А ты снова налетаешь звенящим, смеющимся, громким и присутствующим, окружающим меня порывом урагана. И сносишь все к чертям, так что уже не восстановить.       И это делает мою жизнь интереснее.       Ем, ем и ем, пока ты запихиваешь мне в рот все больше, вернув стакан со сливками, чтобы я не подавился. И с каждым глотком желудок все больше раздувается, словно медленно надуваемый воздушный шарик. Но вот только шарики легкие, а мой набитый живот по ощущениям весит целую тонну, так что нельзя и нормально пошевелиться. А еще годик, и тогда это я буду испытывать не только с набитым желудком. Как же я жду этого дня.       Меня совершенно не пугает то, что я уже давно перешел за черту, с которой можно было вернуться. Я никогда не собирался возвращаться, ни в коем случае. Да и ты так меня разбаловала, что и захоти я похудеть, силы воли бы мне не хватило, слишком я привык к такой жизни. Но я не хочу и знаю - не захочу даже тогда, когда буду задыхаться от своей толщины. Даже когда больное сердце не сможет выдерживать весь этот лишний вес, оно и сейчас пропускает удары. Неудивительно, синусовая аритмия, тахикардия и недоразвитый клапан - всё это просто по определению не может работать нормально даже при здоровом образе жизни. А моё обжорство меня до добра не доведет. Я это прекрасно знаю, ничуть не меньше тех, кто стал бы давать мне советы. И ты знаешь. И мы этого не то, что не боимся... Оно сводит нас с ума.       Каждый раз, когда мне приходится выполнять простейшие действия, я с трепетом и затаенной радостью осознаю, насколько же расшатался, разладился мой организм. Я даже шнурки себе завязать не могу. И мне это приятно, чувствовать, как плотное круглое брюхо встает преградой, не давая наклониться. Я очень остро ощущаю собственную толщину, а все то, что я не могу - это её подтверждения. И они меня радуют. Ты же всегда следишь за малейшими изменениями моего нервного лица, ловишь тихие вздохи, когда я начинаю задыхаться от движения, приникаешь к груди, чтобы услышать неровный стук. И поощряешь меня еще больше, словно награждая за то, что я еще немного поиздевался над собой. И мы. Это. Любим. Наверное, мы с тобой оба сумасшедшие. Но я прекрасно понимаю, что не будь моей на то воли, то все твои старания меня раскормить пошли бы прахом. Это не твоё желание, а моя сокровенная мечта, для исполнения которой ты служишь лишь удобным или не очень инструментом. Я люблю тебя но не настолько, чтобы толстеть тебе в угоду. Я люблю себя, себя настоящего, которого ненавидел раньше. И улыбаюсь себе по утрам в узкое настенное зеркало, что уже едва вмещает мою круглощекую физиономию.       Ох, как бы не лопнуть... Бока уже начинают тихо зудеть, как знак того, что появляются новые растяжки. Когда я просто толстею, их не почувствовать, но сейчас... Не знаю, что будет с кожей, если я так продолжу. Ты без устали смазываешь моё брюшко, бедра, даже грудь какой-то жидкостью от растяжек, но с такими темпами это не поможет. Страшно даже представить, что сейчас вынужден терпеть растянутый желудок, в который пихают еще и еще. Отчаянно хочется провести ногтями по тугой коже, но я сдерживаюсь и лишь осторожно поглаживаю брюшко ладонями там, где достаю. Ничего, уже не много осталось, это ясно по тому, как трудно мне жевать. Челюсти устали. Ты всегда точно знаешь, сколько в меня поместится, чтобы я мог лишь тихо стонать от обжорства и возбуждения.       Которое все более, особенно, когда ты невзначай поглаживаешь меня по набитым дрожащим щекам или мнешь пальцами нежную складочку подбородка. Твои прикосновения, мои тщетные поглаживания, что не в силах облегчить боль в желудке, чудесная теснота внутри - всё это тянет и душит меня, не давая себя коснуться. Я могу лишь тянуться кончиками пальцев, чтобы обхватить с боков располневший живот, на котором задралась футболка, но не более. От такого еще больнее, с каждым глотком. Меня распирает изнутри проглоченное в чреве и желание внизу, закрытое бледной мягкой складкой так, что не дотянуться. Не будь я настолько сыт, то смог бы, но тогда я бы не испытывал этого все нарастающего блаженства и напряжения.       Словно чувствуя моё состояние, ты, хоть я и пытаюсь как-то скрыть возбуждение, начинаешь пропихивать мне в горло все большие куски, которые комом оседают внутри. Меня не вырвет только из-за таблеток, а так сверх меры полный желудок обязательно вытолкнул бы из себя такое количество пищи. Живот уже даже не ноет, а мучительно тяжело тянет меня вниз, подпирает собой другие органы, так что я чувствую, как болят сдавленные легкие и покалывает сердце. Даже дыхание начинает даваться с усилием. Осталось совсем немного, я вижу это, опустив отупевший от пресыщения взгляд к тарелке. Но ты не дашь мне отдохнуть в своём желании увидеть меня с заполненным до краёв брюхом. Будь я худее, то сошел бы за феномен беременного мужчины, но я слишком толст для этого.       И вот, наконец-то давая облегчение моему переполненному нутру, ты накалываешь на вилку последний маслянистый кусочек, изо всех сил пытаясь собрать им остатки соуса, чтобы ничего не пропало даром. Последнее ты делаешь скорее для меня, чем для себя. Помнится, однажды у тебя была идея дать мне вылизать тарелку, будто собаке, но воплотить её мы не спешили. А потом я стал слишком неповоротливым для таких игр в животное, ведь со свисающим животом, который волочится по полу, уже не поиграть в домашнего пса. Да и pet-play мне особенно не нравится, слишком утомительно. Я хочу быть не послушной собачкой, а прожорливым божеством. Этот концепт нравится нам обоим.       Ты убираешь звякнувшую посуду, пустую до последней крошки. А потом опускаешься на колени предо мной, так близко к очагу полыхающего во мне пожара, словно хочешь меня помучить своей близостью. Я не могу помочь себе сам, и остается надеяться лишь на твою милость.       - Что ты чувствуешь? - Твои руки ложатся мне на бока выше того места, где находится болезненно набитый орган. Тебе не хочется меня покалечить, лишь немного подразнить.       - Что... Уфф, что я... Вот-вот... Лопну. - Из моих губ вырывается тихое поскуливание. И впрямь, мне так полно, что кажется - заставь меня съесть еще хоть кусочек, и несчастный желудок не выдержит. И в то же время мне очень хочется, чтобы именно этот последний кусочек оказался внутри. Наверное, именно так чувствуют себя люди с синдромом Прадера, которые никогда не могут наесться. К сожалению, для них подобные желания часто кончаются печально. Но у меня есть два ограничения. Ты. И моя физическая неспособность сейчас просто сдвинуться с места. Поэтому пока что я могу лишь наслаждаться этим ощущением, дрожа как в лихорадке от смеси чрезмерной сытости, боли и возбуждения.       - А представь, что будет, когда ты разжиреешь еще больше... - Слова, слова всегда хорошо тебе удавались, я больше концентрировался на ощущениях и вдруг обнаружил, что словами можно доставить немало удовольствия. И это открытие было для меня приятной неожиданностью, благодаря которой я часто видел звезды в потолке.       - Когда ты перестанешь видеть свои ноги без зеркала, когда не сможешь даже дотянуться до себя там... - Мне отчаянно хочется развести бедра еще шире, дать место слишком полному желудку, но больше некуда, живот и так лежит между ног живой круглой тяжестью.       - Или когда разъешься до того, что и не поднимешься без посторонней помощи... Когда это брюшко будет набито до треска в любое время суток... И ты не сможешь даже пошевелиться от собственного веса. - Твоя рука переползает дальше, сжимая нижнюю, самую нежную часть живота, которая почти чистый жир и скоро, мы об этом позаботимся, станет еще больше и закроет бедра до самых коленей. От давления на переполненный желудок мне становится так больно и туго, что я и впрямь чувствую, как потрескивают растянутые внутренности.       Это такое странное наслаждение, когда я ощущаю себя таким полным, таким нахально-толстым, вопреки всему. Всего несколько лет назад меня рвало от пары кусочков пищи, а сейчас мой желудок кажется почти безграничным. Оттого и так волшебны моменты обжорства, когда я вживую вижу, насколько же я продвинулся к своей мечте. И все равно, это еще мало. Мне недостаточно, я не в силах остановиться, и не хочу останавливаться. Лишь продолжать толстеть, пока окончательно не утрачу любое подобие с человеком. Я словно языческий бог. Возможно, плодородия, которому в благодарность за урожай приносят щедрые угощения. И чем больше, тем более будет моя милость. Или наоборот, бог войны, смерти и хаоса. Чудовище, которое нужно задобрить подношениями, раскормить, чтобы оно было не в силах, да и не хотело творить зло. А будет лишь жадно поглощать жертвы в бесконечном круге почитания и чревоугодия.       От этих мыслей мои глаза закатываются назад, на несколько секунд лишая зрения. Я едва дышу от наслаждения, невероятно остро ощутив сейчас собственную толщину. И буду еще больше, еще, еще... Мир заволакивает черно-красная пелена, состоящая из оргазма и вспышки боли.       И мне хорошо.