Глава 1
12 сентября 2019 г., 16:26
Позже он поймёт, что притащить домой собаку было не лучшей идеей, когда-либо приходившей ему в голову.
Но Стайлз не думает о том, что будет «позже». Он живёт настоящим. Ну, или настоящим-и-всем-что-к-нему-привело, что, по сути, просто ещё один способ сказать, что он думает обо всем, кроме будущего, а это, в свою очередь, означает, что он ни черта не продумывает наперед. По крайней мере, именно так сказал бы его отец.
И это ложь, ужасная ложь, потому что Стайлз очень тщательно продумывает свои действия. Просто он оптимист. В его версии дальнейших событий отец не в силах устоять перед неотразимым обаянием пса, они со Стайлзом становятся лучшими друзьями не разлей вода, и, возможно, однажды его верный защитник спасёт его от неминуемой гибели, когда он, скажем, свалится в колодец или типа того. Суть в том, что если он однажды упадёт в колодец, а собаки у него не будет, он просто умрёт там, один-одинёшенек, в холоде и сырости, так что наличие собаки — это самая настоящая мера предосторожности. Вроде ремня безопасности.
— Не думаю, что твой отец купится на этот аргумент, Стайлз, — с сомнением морщится Скотт, становясь похожим на щенков шарпея в клетке позади него.
У Стайлза возникает сильное искушение достать телефон и сфотографировать их одинаково обеспокоенные физиономии, но для этого пришлось бы убрать руки с лежащего на смотровом столе пса, а ему не хочется. Это его собака. Сейчас очень важный момент для их зарождающейся связи. Стайлз уверен, что первые сорок восемь часов имеют решающее значение для, типа… запечатления. Как у уток.
— Ты просто не осознаёшь силу моего убеждения! — пальцы Стайлза зарылись в густой мех на шее собаки, и он решает не убирать их. Это судьба, он уверен в этом: Стайлз и эта собака предназначены друг для друга.
— Нет у тебя никакой силы убеждения, — говорит Скотт. — Если бы была, у тебя уже давно была бы собака. Ты умолял о ней отца с тех пор, как тебе исполнилось пять.
— Знаю! Именно поэтому он не сможет мне отказать. Он мне должен! Он лишал меня этого всё детство, и теперь, когда я уже почти мужчина, очень важно, чтобы он позволил мне принимать мои собственные жизненные решения.
— Думаю, на это он тоже не купится, — Скотт использует эту свою мягкую интонацию, с которой обычно сообщает плохие новости. Но это не плохие новости, а всего лишь пессимистические предсказания, основанные на явном недостатке позитивного мышления. Как прогноз погоды.
— Слушай, чувак, я полностью с тобой согласен — у тебя должна быть собака, потому что, серьёзно, то, как ты тискаешь щенков, когда приходишь сюда после школы, убийственно. Просто, может быть... это не та собака, которая тебе нужна?
— О Господи, ты что, издеваешься надо мной? — говорит Стайлз, а сам думает о том, что удивительно, что он вообще смог что-нибудь сказать, пребывая в таком шоке и смятении. Потому что чем Скотт тут вообще занимается, пытается заставить его заплакать? — Это самый потрясающий пёс, который когда-либо существовал! Он идеально мне подходит!
— Он рычал на тебя всё то время, что ты нёс его сюда, Стайлз. И это было не "о, кто-то стукнул меня машиной, и у меня болит лапка" рычание. Скорее "я разорву твоё лицо своими зубами". Как ты вообще засунул его в машину?
Стайлз пожимает плечами, поглаживая пальцем очень длинную морду собаки снизу вверх, от кончика носа до самой мягкой шерсти между глаз.
— У нас особая связь, — говорит он, с нежностью глядя на сонную морду своего нового друга-навсегда. Пёс выглядит довольно забавно: он всё ещё не отошёл от действия успокоительного и кажется совершенно осоловевшим, медленно моргая и вывалив свой розовый язык на смотровой стол. — Глубокая душевная связь, Скотт! Доверие! Ну, и он был не совсем в сознании.
Скотт внимательно рассматривает пасть собаки, правда, кажется, он не просто захотел полюбоваться сонной, пускающей слюни мордой. И на профессиональный интерес это тоже не похоже. Становится очевидным, что он точно не проверяет дыхание пса или цвет его дёсен, когда восклицает:
— У него чертовски огромные зубы, Стайлз! И череп! И лапы тоже!
— Я знаю! Это, блин, самый клёвый и самый крутой пёс из когда-либо живших на земле! — соглашается Стайлз. Так и есть, правда, он не думал, что Скотт так просто признает это, особенно после того, как тот внезапно стал собаконенавистником. Поскольку в данном важнейшем вопросе Скотт таки решил Стайлза не поддерживать.
Нет, серьёзно, это самый потрясающий пёс, которого Стайлз только видел, а уж повидал он их немало. Когда его отец запретил ему завести собаку, он, всё же страдая навязчивой идеей, разглядывал животных на сайтах питомников, где целиком и полностью стабильно влюблялся в по крайней мере одну собаку в неделю.
Сейчас Стайлз, конечно, понимает, что то были просто жалкие увлечения. Потому что любовь — это то, что происходит сейчас. В этом псе есть всё, о чём Стайлз когда-либо мог мечтать.
Для начала, он огромный, и, поскольку Стайлз просто обожал больших собак, это было невероятно круто! Он всегда тайно мечтал иметь пса настолько большого, чтобы тот мог поставить лапы ему на плечи для обнимашек. И этот пёс уже выигрывал первый приз как минимум из-за своего размера. (Хотя, оглядываясь назад, можно понять, что тот год, который Стайлз провёл, пытаясь убедить отца завести немецкого дога, мог бы принести собаке больше вреда, чем пользы).
Он занимает целый смотровой стол, а тот достаточно велик, Стайлз знает: он сам однажды прилёг на него вздремнуть. Было очень неудобно. У пса огромные, как снегоступы, а также очень длинные лапы — создаётся ощущение, будто он ещё молод и немного до них не дорос. Он тёмный, но не совсем чёрный; его шерсть серебрится этими потрясающими оттенками серого вокруг глаз, по сторонам шеи, вдоль линии спины и задних лап.
Он слегка похож на немецкую овчарку из подразделения К-9 в управлении шерифа, если бы она вдруг попала под бомбардировку гамма-излучением и превратилась в великолепную собачью версию Халка. Он выглядит именно так, как Стайлз всегда представлял себе собачью ипостась Сириуса Блэка. Этот пёс будто шагнул из детских фантазий Стайлза в реальный мир только потому, что тот достаточно сильно этого захотел.
— Ладно, он довольно классный, — признаёт Скотт, — просто мне кажется, что он больше похож на волка, чем на собаку.
Стайлз вздыхает — от попыток Скотта отговорить его начинает веять отчаянием. Они это уже обсуждали: особая связь, окей?
— Скотт, в Калифорнии нет никаких волков вот уже лет восемьдесят.
— Окей, но люди разводят их, Стайлз. Держат как домашних животных. Может, он сбежал откуда-нибудь? Есть же природные заповедники, в которых есть волки! Доктор Дитон рассказывал, что он работал с ветеринаром, который лечил медведей и гиен в одном из таких.
— Я не знаю, почему ты пытаешься меня отговорить, — говорит Стайлз, подозрительно разглядывая Скотта, потому что видимых причин этого делать у друга нет. Может быть, он боится, что Стайлз, найдя себе собственного живого патронуса, теперь прекратит тусить со Скоттом так же часто, как раньше?
— Это просто собака, Скотт. Посмотри на него: он выглядит слишком жалким, чтобы быть волком. Давай хорошенько подумаем обо всём этом.
Это не ложь, пёс действительно выглядит несчастным. Кроме морды, она у него смешная (и Стайлз начинает думать, что Скотт переборщил с успокоительным, потому что выглядит пёс довольно взъерошенным), на его передней лапе выбритый участок кожи с введённым внутривенно катетером, который подключен к капельнице. Его вторая передняя лапа практически целиком заключена в сияющий новенький гипс, для которого Скотт, по какой-то безбожной причине, решил выбрать ярко-салатовый цвет. Пёс слишком тощий, худее, чем должен был быть, его шерсть вся в песке и грязи, с маленькими кусочками листьев — все признаки печальной одинокой собачьей жизни в лесу, брошенным и всем безразличным. Один взгляд на него заставляет Стайлза грустить.
— Хорошо, — говорит Скотт, и Стайлз уже только по тону его голоса понимает, что его глупая анти-собачья позиция пошатнулась. — Думаю, ты можешь забрать его на время, пока он не выздоровеет? А потом, если твой отец будет совсем против, мы сможем найти ему хороший дом.
— У него уже есть хороший дом, — говорит Стайлз и поспешно, на всякий случай, будто бы кто-то может подумать, что он украл собаку с чужого двора, а потом придумал остальную часть истории, добавляет: — Под которым я имею в виду свой дом. Папа обязательно полюбит его. Со временем, по крайней мере. Вот увидишь!
— Конечно, — в голосе Скотта звучит сомнение. — Твой отец сейчас дома?
— Не, его, скорее всего, не будет всю ночь. Ему позвонили из участка, что-то насчёт тела в лесу. Я вообще-то ехал к тебе, как раз чтобы рассказать об этом; вылетело у меня из головы, как только я увидел сбитую собаку.
— Вау, это наделает шума, здесь такого обычно не происходит, — таращит глаза Скотт. — Они знают, что случилось?
— Я так не думаю, — отвечает Стайлз. — Знаю только то, что какие-то туристы нашли тело. Точнее... они нашли половину тела.
— Это... отвратительно, — лицо Скотта кривится в гримасе.
— Именно! Я собирался предложить поискать вторую половину, но теперь у меня есть обязательства. Мне нужно отвести своего нового клёвого пса домой и ухаживать за ним, пока он не поправится. Ты с ним закончил? Кажется, он всё ещё под кайфом.
— Да, всё готово, — Скотт разматывает пластырь, чтобы вытащить катетер. — Когда он начал просыпаться, я дал ему ещё одну дозу успокоительного, так что такое состояние может продлиться ещё некоторое время. Я дам тебе кое-какие лекарства: обезболивающие и антибиотики. Можешь просто засовывать таблетки в мясо или подмешивать в арахисовое масло — так он, думаю, съест их без проблем.
— А ты вообще можешь выписывать лекарства? — спрашивает Стайлз, пока они несут пса в Джип. Вдвоём собаку (а тем более, собаку, находящуюся пока не в состоянии угрожать чьей-либо жизни) тащить намного проще. Пёс всё ещё в полусне, когда они кладут его на заднее сидение. — У тебя же не будет проблем с Дитоном, да?
— Ну, я не собираюсь ему об этом рассказывать, — произносит Скотт так, будто бы сама идея о честности абсурдна. Хотя в какой-то мере так и есть — они ведь подростки. Откровенность вообще не самая сильная их сторона. — Я приберусь здесь, делов-то! Он, скорее всего, всё равно узнает обо всём так или иначе и будет втайне рад, что я не стал беспокоить его звонками из-за этого. У него по пятницам книжный клуб или типа того, ему не нравится, когда его прерывают.
— Ха, — ухмыляется Стайлз, закрывая заднюю дверь Джипа под взглядом своего одурманенного питомца. — Доверять подростку без должного образования управление рентгеновским аппаратом и наложение гипсов — довольно непрофессионально, не находишь?
— О, ну прости, — голос Скотта звучит раздражённо — так, будто бы Стайлзу стоило заткнуться пару минут назад. — Мы всегда можем вернуться назад, снять гипс, а потом ты приедешь в рабочее время и заплатишь Дитону за работу.
— Нет-нет, ты справился прекрасно, фантастически, Скотт! Ты самый-самый лучший друг и, позволь мне добавить, невероятно талантливый ветеринар.
— И ты чертовски прав. Я уже дал ему лекарств на ночь, так что можешь начать давать ему таблетки утром, просто придерживайся инструкции на этикетке. — Скотт вручает Стайлзу пару пластиковых банок, которые тот рассовывает по карманам. — Я позвоню тебе завтра, чтобы убедиться, что твой новый пёс тебя не сожрал. Серьёзно, приятель, будь осторожней, окей? Этот пёс огромный, и он вообще не кажется дружелюбным. Когда ты надевал на него намордник, чтобы я смог вставить катетер, в его глазах горела жажда убийства.
— Не переживай за меня, Скотт, правда, — говорит Стайлз, забираясь на водительское сидение. — Я уверен, как только он почувствует себя лучше, его поведение исправится. К тому же, мы...
— Связаны, да, я помню, — завершает Скотт, но его лицо выражает не столько "я признаю вашу глубокую душевную связь", сколько "я знаю, что ты скажешь, потому что ты всё время говоришь глупости". Что, кстати, несправедливо — ведь обычно именно Скотт оказывается тем, кто говорит глупости.
— Он точно полюбит меня, — соглашается Стайлз и уезжает навстречу своему новому светлому будущему в качестве владельца собаки.
