На нашем пути

Тони просыпается с первым звуком будильника, и ЭТО настигает его сразу же, даже не давая пару мгновений спасительного забытья поплавать в блаженной полудреме. Иначе и быть не может. Ведь он ждал ЭТО тридцать один год своей жизни. Своей проклятой, нереальной, десятой жизни. Он откидывает одеяло и, привычно морщась от бодряще-холодного пола под ногами, подходит к окну. Его посещает странное ощущение: кажется, всего за одну ночь его накрыло и отгородило от всего живого непроницаемым стекляннным куполом, в котором он будет заточен еще долго-долго. С высоты Старк Тауэр город виден, как на ладони. Город живет обычной жизнью суетливо мельтешащего мегаполиса: гудит, требует, настаивает, заставляет, просит, предлагает, соблазняет. Все, как обычно. Потому что город — да и никто на всей Земле — не знает одну крохотную, совершенно незначительную деталь. Именно сегодня начался девятимесячный отсчет до дня рождения малыша, которого при крещении в маленькой лютеранской церкви нарекут Питером Бенджамином Паркером. Тони, невидящим взглядом смотрящий в окно и машинально сжимающий и разжимающий пальцы, отлично понимает, что пресловутая цифра «девять» всего лишь условность. Беременность человека почти никогда не длится ровно 270 дней. Люди — к сожалению или счастью — все еще упрямо не подчиняются строгим правилам математики. Но ему это не важно. С этого дня он фактически начинает одиннадцатую жизнь. Жизнь в ожидании Питера. Он держится четыре месяца. Гребаных сто двадцать три дня с того утра, когда неосязаемо для всего остального мира он начал свою очередную жизнь. На самом деле ему просто так страшно, как не было никогда в жизни. Вопреки всему тому, что вновь происходит с ним точно так же, как и бесконечность назад, вопреки тому, что его так знакомо окружают Пеппер, Хэппи, Роуди, он боится. Боится так, что каждый вечер накачивается виски под укоризненное (да-да, укоризненное, он готов поклясться в этом!) молчание Пятницы и вырубается прямо за столом в мастерской. Ничто иное не способно отвлечь его от одной, жужжащей словно пуля, приближающаяся к виску, мысли. А что, если Питер не родится?! Кто знает, на что ОНО способно в своем порыве вдохновения… А что, если ОНО сочло, что все отведенные им шансы они уже выбрали с лихвой, отыграли на «бис» свою роль в отведенной им пьесе, и в них больше нет нужды?! Да, он держится четыре месяца, а затем срывается, понимая, что ни минуты не вынесет больше в этом убивающем его неведении. Отпускает шофера и резко садится за руль неприметной «Тойоты». На самом деле в этом нет никакой необходимости. Пятница по единому его слову изящно и незаметно вскроет немудрящий сервер муниципальной клиники и предоставит Тони всю информацию о состоянии здоровья Мэри Паркер. А главное, она однозначно ответит на вопрос, важнее которого для Тони нет уже четыре месяца. А может, и все тридцать с лишком лет жизни. Но он не делает этого, сам не особенно понимая почему, да и не желая разбираться. Он должен увидеть Мэри своими глазами, и даже то, что на столь малом сроке живот еще не особенно различим, его не останавливает. Он должен, потому что иначе зачем все это… А через несколько часов в оживленном парке, спрятавшись за большими черными очками и бейсболкой с широким козырьком, он смотрит, как Ричард то и дело старается незаметно погладить умиротворенно улыбающуюся жену по животу, прикрытому широким платьем. Он откидывает голову на спинку скамейки, на которой сидит, моргает, чтобы избавиться от странной пелены, вдруг исказившей мир, и, глядя в синее-синее небо, молча шепчет: «Спасибо». Он возвращается домой и долго-долго стоит под струями обжигающе горячего душа, прижавшись лбом к приятно прохладному кафелю. А затем, бросив лишь один безразличный взгляд на начатую утром бутылку Джим Бима, открывает на компьютере папку, запароленную даже от Пятницы, и создает в ней первый файл. Под скупым названием «ПП». Старина Эйнштейн был прав: время относительно. Тони, за усталыми плечами которого таятся неисчислимые века, знает это точно. Века пролетели в их серой рутине куда быстрее, чем жалкие пять месяцев, ничтожный миг, в который решается счастье одного человека — такая мелочь! Но Тони в кои-то веки плевать на все, кроме себя. И когда по истечении пяти месяцев он до боли в побелевших пальцах стискивает руль все той же Тойоты и, не моргая, смотрит, смотрит, смотрит, как светящийся Ричард на руках выносит из дверей клиники белый сверток, он, кажется, наяву ощущает, как разбивается стеклянный купол. Белый, еле заметно копошащийся сверток… Тонкие прохладные пальчики, быстро скользящие по его щеке… Греховный изгиб поясницы, которому хочется петь оды… Молочно-белая кожа, на которой так быстро появляются следы от нетерпеливых губ… Медово-чайные глаза, от влюбленного взгляда которых получается лишь скулить… «Это ничего… Вы только больше не проходите мимо…» Нет. Он больше ни за что не пройдет мимо. Сколько лет вы не виделись? Что-то около тысячи? Привет, малыш. Я скучал. До безумия. Он возвращается домой, пару минут обессиленно сидит на своем роскошном кожаном диване, закрыв глаза, а затем вбивает намертво врезавшийся в память пароль «Питер_99_Корусант» и в услужливо открывшемся файле «ПП» набрасывает первый эскиз костюма Человека- Паука. Он пригодится. Однажды он обязательно пригодится.