На нашем пути

Вот уже с добрый пяток минут Питер неподвижно сидит за компьютером, но явно совершенно не вникает в быстро бегущие по экрану сводки новых данных о сопротивляемости металлов, которые еще час назад он буквально выпрашивал у Тони. Тот поначалу замечает это совершенно мимоходом, когда, озабоченно переводя взгляд с одной требовательно пульсирующей формулы на другую, раздосадованно пытается вычислить ошибку. Не складывающиеся расчёты так его нервируют, что вначале он не обращает внимания на то, каким напряженным взглядом Питер буравит столешницу. Но, видимо, червячок беспокойства неосознанно все же вгрызается в подсознание, и спустя несколько минут он вновь скашивает глаза и чувствует, как тягуче заскреблось под рёбрами. Питер не то что не отвел взгляд за это время, он, кажется, даже не пошевелился. — Эй, малыш, ты чего? — слетает с его губ прежде, чем он успевает подумать, а стоит ли. Мальчишка еле заметно вздрагивает, с видимым усилием отводит глаза от стола и тяжело поднимает их на Тони. И в ту же секунду превращает Старка в ледяную статую от того отчаяния, которым они переполнены. Куда там Роджерсу-Сосульке… — Что. Случилось? — цедит Тони размеренно и сухо, изо всех сил пытаясь не поддаваться панике, которая вот-вот задушит в своих объятиях. После всего, что было… После того, о чем никому не расскажешь, ибо такого и быть не может… После того невероятного, которое скрутило, сплело, соединило их навеки так, что уже не разделить — настолько проникли они в друг друга… После ожидания, отчаяния, беспомощности, смирения, надежды, узнавания, восторга… После счастья, мать его, единственно возможного для них счастья! Что после всего этого могло плеснуть в глаза Питера вот этой безжизненной стужи?! Тони не уверен, что он хочет это знать. Совершенно бледный мальчишка лихорадочно кусает нижнюю губу, вот-вот сломает карандаш, который он машинально сжимает, и явно думает, как бы улизнуть от ответа. И Тони ломается. — Питер, пожалуйста… Его, обычно такой уверенный и пропитанный несокрушимой силой, голос, сейчас настолько подобен струне, которая вот-вот порвется, что Питер ломается в ответ. Кажется, судьба у них такая — ломать друг друга. Полностью, до основания. Чтобы затем возвести из почерневших и замшелых обломков что-то новое и сверкающее своей белизной. Но почему Тони кажется, что на сей раз все грозит завершиться на этапе разрушения?.. — Знаешь, что мне вдруг пришло в голову? Раньше, пока мы были… Ну, не вместе, все эти гребаные жизни… Я ненавидел вот это, всю эту круговерть. Я мечтал сдохнуть, но так, чтобы раз и навсегда. Как же я хотел этого, ты не представляешь! — тихий и сомневающийся вначале голос набирает силу, и Тони стискивает зубы от ощущения тревоги, что тупым ножом проходит по нервам. — Но ничего не получалось. А сейчас меня словно ударило: его, — он неопределённо указывает куда-то вверх, — цель же достигнута. Таноса мы победили, всю его хрень предотвратили, так? И Тони, бессильно пытающемуся проглотить застрявший в горле ком, даже не нужно продолжение. Он уже знает, что сейчас произнесет Питер. И от этого знания он чувствует себя абсолютно беспомощным и очень-очень усталым. — Значит, больше ничего не будет? — тихо заканчивает Питер. — Значит, когда придёт время, мы умрем, и… И все?! Совсем-совсем все?! Вот именно сейчас?! Как раз тогда, когда я больше всего на свете хочу, чтобы это никогда-никогда-никогда не заканчивалось?! И чтобы из жизни в жизнь, из века в век, снова и снова… А этого больше не будет?! Он резко обрывает сам себя и нервно смеётся, заставляя Тони вздрогнуть от того, как надрывно звучит это нечто, что должно быть смехом. — Хорошая шутка, не находите, мистер Старк? Господа свыше умеют повеселиться, в этом им не откажешь. Он замолкает, резко отталкивается от стола, и обиженное кресло отзывается недовольным скрипом, изо всех сил царапая колесиками пол. Тони точно знает, что он должен сделать. Надо сейчас же вытащить мальчишку из кресла и крепко-крепко обнять его. Надо сказать что-то такое, что раз и навсегда выбьет из по-детски кудрявой головки эти мысли. Надо убедить его, что сейчас это не имеет никакого значения и что он не имеет права отравлять себе жизнь этими пустыми размышлениями. Тони все это знает. Тони ничего этого не делает. Да, даже после всего, что осталось за плечами, после всех испытаний, в которых юный Питер выказал себя порой чуть ли не мудрее прославленного супергероя, он все равно верит Старку на слово и смотрит на него, склоняясь у подножия его мраморного пьедестала. Если Тони скажет, что все будет хорошо, Питер поверит. И именно поэтому Тони молчит. После всего, что было, Питер не заслуживает лжи. Давняя мечта Тони сбылась — Питер уже стал лучше, чем он. И Тони не будет ему врать. Если бы Питер спросил его, а не задумывался ли сам Тони о том, что ждет их за очередным, десятым порогом, он наверно мог бы сказать, что нет, не задумывался. И почти бы даже не солгал — ведь не обязательно уточнять, что да, не задумывался, вот уже целых два дня. Ведь впервые эта пропитанная ядом мысль ввинтилась в сознание сразу же, как только фигурка в смешных красно-синих тряпках юркнула в окно и застыла в нерешительности на месте, озираясь по сторонам, а Тони… А Тони в тот миг почувствовал, что в очередной раз умер, хотя почему-то все еще живет. Наверное… И вот именно в этот момент, лучше которого в его жизни (жизнях?) точно никогда не будет, сколько бы лет — ни одного или тысячу — ему еще доведется прожить, он с каким-то совершенно иррациональным ужасом понял одно. Мысль, что это больше никогда не повторится, способна на то, что не удалось ни Таносу, ни куче прочих злодеев калибром помельче. Ввергнуть его в совершенно нечеловеческий, душащий, выдавливающий душу в иное измерение ужас. Так что неудивительно, что он предпочел трусливым пинком вышвырнуть ее из головы и отдаться счастью, возмущенно требовавшему полного внимания. Это удалось. До следующего утра. Когда Тони, зябко ежась от утренней прохладной свежести, сидел на подоконнике, курил в распахнутое окно и задумчиво смотрел на Питера, обнимавшего обеими руками подушку и смешно морщащегося во сне. И до следующего, и еще до следующего, и — сюрприз! — до следующего тоже… Утешало одно: Питера эта мысль пока не посещала. Значит, мальчик счастлив, спокоен и радуется жизни. И это радовало Тони почти до одурения. А свой камень он дотащит в одиночку, ему не привыкать. Главное — следить за выражением лица и не позволять себе слишком сильно вздрагивать, когда что-то вновь и вновь взрывается в сознании, напоминая о неизбежном. Это ничего, он справится: у него большой опыт самоконтроля. И было время научиться держать душу в заточении, за неприступными дверями насмешливого взгляда и безупречной улыбки. А теперь Питер, кривя губы, словно от невыносимой боли, говорит все это, и Тони словно вновь видит перед глазами багровый Титан и тонкие пальчики, ухватившиеся за его плечи. Мне что-то нехорошо, мистер Старк. Мне тоже, Питер. Мне тоже… *** До вечера Тони сидит в мастерской в тягостном одиночестве, сам не зная зачем. После того разговора Питер резко вышел, почти выбежал, так больше и не сказав ни слова, а у него не поднялась рука его останавливать. Сам ужасаясь своей внезапной слабости и почти трусости, он не пошел вслед за мальчишкой, потому что… Да хрен знает почему! Потому что не мог сейчас ему ничего дать? Потому что свои мысли скручивались в голове в бессвязное месиво, из которого невозможно было слепить ничего хорошего? Потому что боялся видеть отчаяние и слезы в этих глазах, за которые готов был стереть в крошку любые Корусант, Набу и Титан вместе взятые? Уже глубокой ночью он узнает из безэмоционального доклада Пятницы — которую вообще-то никто и не спрашивал! — что Питер едва ли не впервые за все время с их встречи ушел ночевать в свою личную комнату. Он выделил ему личные помещения, размером куда как превосходящие его собственные, сразу же, как только тот сверкающим фейерверком вновь ворвался в его жизнь. На все смешки Питера, что тот зря старается от него избавиться, Тони непреклонно заявлял, что всем нужно личное пространство. Паркер лишь очень знакомым движением закатывал глаза — научился же, зараза! — и безапелляционно сообщал, что за прожитые много сотен лет он превратился в настолько дряхлое и разваливающееся на глазах существо, что его личное пространство просто-таки требует наличия хоть кого-то рядом. Ибо «в вечности вдвоем веселее, мистер Старк, иначе мне просто некому будет травить мои старческие байки». А вот сейчас видимо, травить байки никому больше не хочется. Не до баек, когда вечность поставила им шах и мат одним ходом. Тони срывается и швыряет в стену планшет, на котором полдня безуспешно пытался рисовать макет нового Марка, вызывает Марка старого и бросается в бархатную черноту, так призывно улыбающуюся из-за окна. Рассвет обнаруживает его на той самой крыше, которую больше всего любит Питер. Тони знал это еще в той, первой жизни. Неотступно наблюдая за мальчишкой, он много раз, улыбаясь сам не зная чему, смотрел, как тот сидит почти у края, обхватив руками острые коленки, не отрываясь и словно даже не моргая, глядит на розовый восход и не может отвести от него восхищенного взгляда. После возвращения с Титана и до своей первой смерти он ни разу не приблизился к этому зданию ближе, чем на пару километров. Не смог бы, даже если бы захотел. Потому что вкус пепла во рту, который и так его никогда не покидал, становился почти невыносимым при одной мысли о хрупкой фигурке, залитой розовым светом на фоне еще серого неба. А вот сейчас он сам приходит сюда, почти не думая, зачем и стоит ли. Скинув броню, он сидит почти у края, обхватив руками колени, смотрит на солнце, так открыто и радостно протягивающее к нему руки, и, кажется, впервые понимает, почему Питеру здесь так нравилось. Он думает, думает, думает… Вспоминает, что было, и предполагает, что будет. Терзается, отчаивается, боится, взвешивает, сомневается, надеется, любит. Любит. Снова — любит. И может быть — хотя бы пока — этого достаточно? Питер, конечно же, так и не выходит из комнаты, но Тони рад уже тому, что он все еще здесь, а не свалил невесть куда. Не то чтобы за все это время парнишка давал повод предполагать подобное, но слишком уж ситуация вышла из-под контроля, чтобы можно было пытаться ее просчитать, основываясь на обычных вариантах поведения. Тони быстро входит в его спальню, находит взглядом мальчишку, бесцельно валяющегося на кровати и пялящегося в потолок, и тут же отводит глаза. Он не уверен, что, глядя на Питера, он сможет сказать все то, что в розовых лучах на миг показалось таким простым и ясным. Он отходит к окну, почти утыкается лбом в прохладное стекло и, совершенно ничего перед собой не видя, тихо говорит, пока решимость окончательно его не покинула: — Знаешь… Я много думал, еще до этого, очень много и очень долго… У меня было предостаточно времени, знаешь ли… — он напряженно ухмыляется, — и мне вдруг показалось… Только не смейся, ладно? В огромном, почти доходящем до пола окне он видит, как Питер, слегка приподнявшийся на кровати, зябко передергивает плечами, даже не желая что-то говорить по этому поводу. Конечно же— как будто он в принципе был способен смеяться над Тони Старком! — Я подумал, — продолжает он с трудом, словно продираясь через вязкую муть, облепившую его со всех сторон, — что, может быть, надо не обижаться и негодовать, а поблагодарить тех, кто дал нам второй, девятый, сто-восемьдесят-шестой шанс? Ты только подумай, малыш, девять раз, — блять, девять раз! — нас тыкали носом в наши ошибки и глупость, пока до нас наконец не доперло, какую хрень мы творим! Подумай, как часто люди мечтают о втором шансе, думают: «а вот если бы можно было все изменить, вот тогда бы я…». А мы смогли! Ты вообще можешь это осознать, Питер Паркер?! Ведь если по-хорошему, ты так и должен был остаться кучкой пепла на Титане, — на миг его согревает гордость: он смог произнести это, и его голос почти не дрогнул, — а я - скончаться в полном забвении и одиночестве на почти уничтоженной Земле. Но нас почему-то сочли достойными, или проклятыми, не важно, и вот мы здесь. Я восемь жизней считал, что это мое наказание. А сейчас я понимаю, что это — моя величайшая награда, которую я хрен знает чем заслужил. И если вот то, что сейчас у нас есть, — это милость, на которую никто и надеяться не смеет, то кто мы такие, чтобы портить ее сомнениями? Знаешь, наверно, впервые за… хм… сколько сотен лет, а, малыш? — почти истерично хохотнул он, — что-то около тысячи?.. впервые я хочу жить так, как будто каждый день последний, наслаждаться каждой секундой и брать от него все. Я так отвык от этого на самом деле, смирившись, что этот бег по кругу никогда не закончится, что впереди одно и то же, одно и то же, одно и тоже… Господи, да от одного осознания я бы сразу повесился, если бы знал, что это поможет! Тони тяжело сглатывает, с тоской думает, как же не хватает старого доброго стакана виски, а лучше двух, и, резко выдохнув, рывком оборачивается. Сердце тут же делает сальто и грохочет где-то в почках, а может, в селезенке, а может, готовится разорвать барабанную перепонку. Потому что Питер Паркер сидит на кровати, прямой и напряженный как стрела, которая вот-вот сорвется с лука и метнется в смертельный полет. А в глазах его, которые не отрываются от лица Тони, отражается столько мучительной, смертельно раненной, но все еще живой надежды, что тому приходится скосить взгляд ниже, чтобы просто иметь возможность продолжать. — Я сейчас вот стою тут, просто стою, просто смотрю на тебя — у тебя футболка запачкалась, кстати — и понимаю, что всё, мне больше не о чем мечтать. И за это я буду благодарен до последнего вздоха. Да, если это повторится… — он запинается и беспомощно разводит руками, не в силах подобрать подходящих слов, чтобы описать, что он будет чувствовать в таком случае. — Но даже если нет, то моей последней мыслью все равно будет, что я самый счастливый человек на Земле. Да и не только на Земле, как выяснилось. Порыв романтичных до тошноты слов, что до этого текли, словно сами собой, иссякает, и он почти раздраженно морщится, вновь пожалев, что они в комнате Питера, а значит, на помощь бокала «Джека Дениелса» можно не рассчитывать. — Я понимаю, что ты поражен моим красноречием, карапуз, но скажи хоть что-нибудь, — гораздо более язвительно, чем хотелось, срывается с губ. — Я, видишь ли, сам в шоке от того, на какую романтичную херню оказался способен, а твое молчание отнюдь не способствует моему успокоению. Не иначе что-то происходит, и время замедляет свой бег. Чем еще можно объяснить, что он видит все дальнейшее словно в замедленной съемке. То, как долго, невыносимо долго Питер сидит, не шевелясь. Как медленно опускаются его пушистые ресницы, скрывая глаза, и за эти мгновения Тони готов заорать от боли в груди, ибо, оказывается, их свет нужен ему как воздух (а может быть, и сильнее, проверять как-то не хочется). Как слегка приоткрываются губы, словно собираясь что-то произнести, но затем смыкаются вновь, и да, это молчание ранит. А потом время вновь совершает кульбит, и Питер, — родной, желанный, необходимый — вдруг оказывается совсем-совсем близко, и Тони совершенно не к месту вспоминает свои собственные слова про самого счастливого человека на Земле. Это же ненормально: чувствовать такое просто от того, что другой человек вдруг прижимается к тебе, правда?! — Нет, ты не самый счастливый, — словно слышит его мысли Питер. — Самый счастливый — это я. И не спорь, мне лучше знать. И когда Тони, безуспешно пытаясь избавиться от судороги, стиснувшей горло, и сморгнуть хмарь перед глазами, сжимает Питера в объятиях, он вдруг понимает, что только это и нормально в их совершенно ненормальной жизни.