Драбблы

Для Silverina: гарриблэк, можно без Нц, но не платонический; ключевые слова - шерсть и ёлка. *** Лестницы вновь укрыты мягкими дорожками, дом вычищен до блеска - Кричер постарался на славу, встречая Гарри. Правда, взаимоотношения Сириуса с домовиком остались довольно холодными, но теперь, по крайней мере, ни один из них не желал другому скорой смерти. Смерть... Она ходила рядом постоянно, весь прошлый год, да и позапрошлый. Хоркруксы, битва, а Сириус, надежно укрытый в доме на Гриммолд-плэйс, грозился не выйти из него живым, и Гарри, сдерживая рыдания, запирал его там, ощущая себя одним из азкабанских тюремщиков, не веря, что крестный сможет когда-нибудь его простить. После той истории в конце пятого курса, когда Гарри в последний момент вспомнил про подаренное ему зеркало, стеречь Сириуса он стал сам, осознав, что его уход пережить не сможет. Родители - но это было так давно, Дамблдор - но это вынужденная мера, защитники Хогвартса - но среди них нет ни одного, кто был бы ему настолько же дорог. - У меня есть только ты, - говорил он, пытаясь не сорваться на крик, а Сириус отрешенно кивал, прикрыв уставшие глаза. Они сходили с ума поодиночке. Гарри - в школе, затем в палатке, кочуя по всей стране, а Сириус - в помертвелом, держащимся одними воспоминаниями доме. За два года они были вместе так мало, всего пару-тройку недель, да и в те рядом постоянно кто-то был. Не успели сказать друг другу почти ничего, впрочем, Сириусу вряд ли было что сказать... В отличие от Гарри. А дальше - письма, письма, письма зашифрованные, краткие и болезненно холодные. Потом они не могли себе позволить и писем. Сколько раз Гарри укладывался спать, зная, что больше не выдержит, просто не сможет, и каждое утро просыпался, и все продолжалось, и этому, казалось, не было конца. Теперь война позади. В ту, первую ночь, когда Гарри вернулся на Гриммолд-плэйс, он боялся засыпать. Сириус просидел рядом с ним на кровати до утра и гладил его по голове. - Ты не уйдешь, если я усну? - спросил Гарри жалобно, и Сириус улыбнулся. Теперь все они свободны. Рон и Гермиона заняты подготовкой к собственной свадьбе, Джинни охаживает новый кавалер, и больше нет препятствий, миссис Уизли больше не скажет обвиняюще: «Когда вы с Сириусом в одной комнате, вы не отрываете глаз друг от друга». Больше не нужно было сдерживаться, но времени на неторопливый обстоятельный разговор по душам не хватало все равно. Уладить проблемы с Министерством, добиться для Сириуса полного оправдания было первостепенной задачей. Судебные разбирательства тянулись долгие месяцы, Уизенгамот не собирался оправдывать беглого убийцу, хоть и имевшего в защитниках самого спасителя-Поттера. - Почему Сириус сам не может появиться перед судом? Гарри, в этом мало смысла, - убеждала его Гермиона. Потому что Гарри берег его, как бесценное сокровище, недоступное для чужих глаз. Заточение Сириуса продлилось на неопределенное время. Гарри пытался скрасить ему дни, выводя иногда на прогулку - разумеется, тот принимал облик собаки. Бродяга гонял голубей и шлепал по лужам, забавно тыкался мокрым носом в ладонь Гарри, пугал маггловских леди заливистым лаем. А когда они возвращались домой, и Гарри вытирал ему лапы в прихожей (очищающие Сириус люто ненавидел), было невозможно устоять и не зарыться пальцами в густую шерсть, лаская бока и щекоча мягкий живот с нежным пушком. Щеки Гарри пылали, а Сириус, будто не замечая, превращался обратно в человека и хлопал его по плечу, ободряя и благодаря. Решиться на откровенное признание Гарри не мог. Вечера были мутными от вина и неохотных бесед, дни - бесцельно тянущимися, тошнотворно бесконечными. Ночи для Гарри летели быстрей: были сны, были собственные торопливые касания под удушающе жарким одеялом, с мыслями о Сириусе, всегда. Думал ли Сириус о нем? А теперь - его оправдали, все обвинения сняты. И Гарри идет домой, чтобы сказать ему об этом. Что Сириус с этого дня больше не заложник собственного постылого дома, и - об этом он говорить, конечно, не станет - Гарри не сможет удержать его, если вдруг... Если Сириус не пожелает с ним остаться. Газовые рожки на стенах светят уютно и по-домашнему, на втором этаже, в гостиной, одиноко стоит недоукрашенная елка. Шары и гирлянды были куплены заранее, но потом Гарри срочно вызвали в суд, и три дня он не мог вернуться сюда, отсылая Сириусу письмо за письмом, в которых объяснял задержку, и не получая ответа. Он доходит до самой верхней площадки и нерешительно топчется у двери в Сириусову спальню. Прождав минуту, стучит. - Гарри? - доносится заспанный голос. - Погоди, я открою. Шуршание одежды, шлепанье босых ног по паркету, и Сириус распахивает дверь. - Тебя оправдали, - говорит Гарри вместо приветствия. Они стоят по разные стороны дверного проема, и все совсем не так, как себе представлял Гарри. Сириус, обезумевший от счастья, прижимающий его к себе до боли в ребрах, радостный поцелуй в щеку, и можно было бы извернуться и чмокнуть его в губы, легонько, и... А они стоят и смотрят друг на друга, точно Гарри сообщил не о помиловании, а о дате смертной казни. - Мы не закончили украшать елку, - на губах Сириуса появляется еле заметная улыбка, его рука мягко опускается Гарри на плечо. - Я ждал тебя. Огоньки свечей, дрожа и перескакивая, отражаются в пестрых стеклянных шарах, расцвечивают прорисованные тонкой кистью снежинки. - Подай мне тот, синий, - руководит Сириус, указывая на стоящую поодаль раскрытую коробку. Палочками было бы намного быстрее, несколько взмахов, и все ветви усыпаны блестящими побрякушками, только Сириус не захотел. Гарри исколол все пальцы, но усталости и раздражения не было и в помине. Какая разница, что делать, лишь бы стоять рядом и касаться его пальцев, передавая шары и помогая навешивать гирлянды. - Придержи здесь, я закреплю, - Сириус чуть наклоняет ветку, и Гарри не успевает перехватить соскальзывающий шар. Он разлетается вдребезги у их ног. - Черт! Извини, Сириус, я... - Да, Репаро тут явно не поможет. Ну и Мерлин с ним, не переживай. Evanesco. - Всё мои руки корявые, извини. - У тебя чудесные руки, - Сириус бережно их пожимает, поглаживает запястья, и кровь мгновенно приливает к щекам Гарри. Если бы только к щекам. - Не надо, - шепчет он умоляюще. - Я не могу больше... Не могу терпеть. Не могу сдерживаться. Не могу молчать. - Я знаю, Гарри, я все знаю, тише... Голова такая тяжелая от возбуждения, в ушах звон, и Гарри почти что падает к Сириусу на грудь. Начинает судорожно вытаскивать пуговицы из петель. Поскорей бы распахнуть рубашку и добраться до гладкой - и-зу-ми-тель-ной - кожи. Губами, пальцами, зубами, языком, чтобы Сириус начал так же дрожать и постанывать, как и он. Они делают шаг назад, к дивану, и спустя мгновение тот оглушительно скрипит под тяжестью двух тел. Сириус вжимает его в продавленные подушки, Гарри быстро расстегивает ширинку - себе, а потом и Сириусу. Задыхается от прикосновения чужого члена к собственному. Плавные движения, словно на волнах, все быстрей, и быстрей, и быстрей, а Сириус грубо кусает его шею, тут же зализывая, зацеловывая укусы. Как много хочется сказать, тысяча слов, и все неимоверно важные, все крутятся-порхают в голове... Из мельтешащего вороха Гарри выбирает одно. - Сириус! И кричит его, пока кончает.