Драбблы

Для kasmunaut: снарри, рейтинг любой, ключевые слова - снег и корица. *** Ну ничего ведь такого обидного ему не сказал, ничегошеньки. Просто, вздохнув, вспомнил - вслух, что тут такого? - что это будет первым Рождеством после школы, которое я встречаю не в Норе со всеми Уизли. Получилось печально, так я и правда иногда скучаю по Рону и Гермионе, но это же не значит... А он замер, нахохлился, бросил убийственно-ледяное: «Так бегом к ним, Поттер, они тебя ждут не дождутся». И ушел, хлопнув дверью так, что я почти подпрыгнул. Он последние недели две был сам не свой, беспричинно хмурился и ломал письменные перья одно за другим, пока черкал что-то у себя в блокноте. Говорил, думает над новым составом, я и не полез расспрашивать подробнее, и вот как все обернулось. Я, дурак дураком, стою и луплюсь на только что с грохотом закрывшуюся дверь. Первая сцена такого масштаба за все время, что мы вместе живем, есть от чего опешить. А сочельник? А стол, подарки, спрятанные в шкафу - мои ему на верхней полке, его мне - на средней? А как же я, Северус?.. - Северус! Только бы успеть, Мерлин, боже, ну кто-нибудь там, с неба, ты же добрый, помоги. Граница антиаппарационного барьера неблизко, но я не могу понять, сколько проторчал на кухне, плавя взглядом дверь. Вдруг не полминуты, как мне показалось, а гораздо дольше? Я, как есть, в свитере, джинсах и носках, вылетаю во двор и начинаю бежать, проваливаясь в сугробы чуть ли не по колено. Проклятый снег сначала кажется жарким, только идти по нему ужасно трудно, я как муха в меду, и чувствую, что не успею, потому что он уже рядом с забором, и я... - А-а! И я плюхаюсь носом в снежный холм. Мне обидно и больно, не лицу, нет, и не замороженным начисто рукам и ногам. Я готов вырвать свой долбанный язык и скормить его любым Хагридовым зверюшкам. Почему я вечно ляпаю самые неподходящие вещи в самый неподходящий момент? Вот буду тут лежать, пока не окоченею и не сдохну, так мне и надо. Скрип снега за спиной я слышу за секунду до того, как меня выдергивают из сугробного плена сильные руки. Это я ломился напрямик, через сад, а он обошел по расчищенной дорожке, он же не «умственно неполноценный мальчишка с манией величия». - Поднимайся, идиот, - в его голосе злость, но не та, от которой я впадаю в нервную дрожь и которая насмерть меня напугала пять минут назад. Теперь это знакомые интонации, он всегда так говорит, когда за меня волнуется. - Прости меня, Северус. - Быстро! Гм, снежок-то бодрит. Я едва не взвываю, как только снова оказываюсь поставленным на ноги. Северус закатывает глаза, поджимает губы недовольно, но все-таки дергает меня к себе, бесцеремонно схватывая и - ррраз! - поднимая в воздух. Охнуть не успеваю, а он уже несет меня к крыльцу. Я ниже его на голову и, наверное, легче, однако сомневаюсь, что таскать меня на руках большое удовольствие. Северус ничего, не орет, в снег обратно не бросает, и я решаюсь тихонечко зарыться носом ему шею. Его передергивает. - Ты как ледышка, - сообщает он, резко опуская меня на ступеньки. - В спальню, мигом. За свое хихиканье я мгновенно ловлю подзатыльник и увесистый, совсем не игривый шлепок по заднице. - Я сказал - мигом! - рявкает он, и я рысцой забегаю в дом и поднимаюсь по лестнице. Он идет следом, подгоняя и ругаясь такими словами, что я попеременно то хохочу, то обижаюсь. А уж когда он призывает из ванны тазик и наполняет его водой, у меня волосы на голове становятся дыбом - хотя вряд ли это заметно, на общем-то фоне. Это пытка водой, или как там она называлась, в Средневековье к ведьмам применяли. Точно-точно, вот сейчас он скажет: «Раздевайся». - Раздевайся, Поттер. Я нервно сглатываю комок, откуда-то появившийся в горле, и тяну кверху свитер с влажными противными капельками растаявшего снега на шерстинках. - Джинсы, потом носки. Свитер в последнюю очередь. - Белье снимать? - мне смешно, конечно, но вид у Северуса такой грозный, что я начинаю сомневаться в невинности его намерений. Тут он взмахивает палочкой над тазом, и от воды начинает идти густой пар. Мне конец, да? - Трусы можешь оставить. Вот спасибо, осчастливил. Я боком двигаюсь к кровати, возле которой примостился жуткий таз. - Садись, ноги в воду, замотайся... Вот этим, - он бросает мне колючий мерзко-зеленый плед - его любимый, ага. - И сиди. Я пойду варить Перцовое зелье. Ты не мог пробежаться по снегу на прошлой неделе, пока в доме еще не кончились запасы лекарств? И праведный гнев звучит, вы только подумайте. За кем я гнался по снегу, значит, совсем не важно. - Ты ушел, сволочь, и думал, что я тебе позволю спокойно бросить меня на Рождество?! Почему на меня постоянно надо срываться, если у тебя сворачивается зелье, или ошибка в расчетах, или взрывы каждый вечер... Он улыбается, проводит кончиками пальцев по моему немедленно захлопнувшемуся рту. - Молчи, иначе голос посадишь. Никуда бы я не ушел. Я жмурюсь, потому что слезы подступили так близко, боюсь не сдержать. Он легко щелкает меня по носу и выходит из комнаты. Через пятнадцать минут приносит зелье, вливает чуть не силой. Ненавижу этот пар из ушей, унижение какое, блин... Северус ухмыляется, торжествуя. - Под одеяло забирайся, - как только я оказываюсь под ним, Северус откидывает низ одеяла, хватая меня за ноги. Он растирает мне пятки, шершавое полотенце щекотно елозит по ступням, и я смеюсь до резей в животе, лягаюсь, из ушей валит пар - и он смеется тоже. Когда с паром и пятками мы разобрались, покрывала и подушки заново были водворены на место; я чинно ложусь под одеяло, и Северус, убрав таз от греха подальше в угол, присаживается рядом. - Сказку не расскажешь? Рождественскую, с оленятами? - спрашиваю я. - Отлежишься и пойдешь на кухню помогать мне с обедом. - Тогда пока что со мной посиди. Помолчим просто, я согласен, только вместе. - Ты дурак, - говорит он, качая головой, - причем, увы, безнадежный. - Поцелуй меня, ладно? Он прихватывает бережно мои губы, теребя нижнюю языком, и даже не нежность, что-то горячее - невыносимое - разливается внутри моей груди. Почти что больно. Северус отрывается от меня, снимает мои руки со своих плеч. - Надо доделать... - Нет, Северус, не надо, - не хочу его отпускать, пусть его зелья взрываются, идут радужными пленками, испаряются, только без него, хотя бы в этот раз. - Я ведь бросаю свою работу ради тебя. Иногда. - Чего ты хочешь? - Печенья, - первое, что в голову пришло, - вчерашнего, с корицей, и молока побольше. Он порывается идти на кухню, но я не позволяю, беру свою палочку из джинсов, комом валяющихся на стуле. Приходится привстать, чтобы дотянуться, а двигаться так лень. - Accio печенье, значит, и... - Тебя надо лишить права пользоваться магией. Ты соображаешь, какой вред могут нанести лишние слова в заклинательной формуле? - Примерно. Вместо печенья я получу буйвола, упавшего мне на грудь, так? Печенье, тем не менее, долетело, сразу в вазочке. Ну и черт с ним, с молоком, вдруг еще прольется по пути. - Ты есть не будешь? Он будет. У меня снова приступ дикого восторга. Его ворчание насчет крошек в постели, и что он со мной сделает, если они ему вопьются во что-нибудь, меня не останавливает, как, впрочем, и его. В итоге крошки везде, печенье сыплется будто назло. - Теперь вытряхивай простыни, я не собираюсь ложиться в... в это. - То есть, если я вытряхну, ты ляжешь? С ума сойти. Северус уклончиво поводит рукой. На заново застеленную кровать мы укладываемся вдвоем. - Ноги согрелись? - Северус решает не доверять моему киванию, его рука ползет под одеялом к моим бедрам. - Не хочу вставать. Давай... - А как нос? - меня чмокают в кончик носа, заверяя, что он теплый, потом целуют в подбородок, говоря, что встать все-таки придется. Я шепчу «нет, нет» - лежи, не смей подниматься, - а дальше он умолкает, и я умолкаю, а дальше я твержу «да, да», и «еще», и он отвечает «да». Я говорю много глупостей, больше, чем обычно, но он привык. Я говорю, что это тоже лечение - самое лучшее! Его смех хрипловатый, обожаю такие моменты, и он не отбрасывает, как обычно, мои настырные руки. - Скажи, что ты бы не ушел, пожалуйста, что никогда не уйдешь, я тебе помогу с этими зельями, хочешь, буду сам следить за ними днями и ночами, ну... - Дурак, какой же ты дурак, Гарри... Для признания вполне сойдет.