Модель

      Питер не понимает, как вообще пошел на это. Нет, он понимает, что это обычная практика в искусстве, что так набивается рука на прорисовке анатомии, и есть даже небольшой раздел на сайте поиска и предложения работы, где можно найти моделей всех сортов, на любой вкус и цвет, но он все равно не понимает, как согласился. Он помнит только, как Мишель буквально сегодня утром, как бы невзначай спросила его, что он делает после уроков, как относится к рисованию, и Питер подумал, что она хочет предложить ему совместно нарисовать стенгазету и сделать украшения для грядущего праздника всех святых, но нет.       Когда наивный Питер уже был готов доставать ножницы и краски, Мишель вдруг резко переменилась в лице, взглянула на него, как на последнего идиота и спросила, что он делает. От собственного ответа: «Хочу нарезать оригами» — он действительно почувствовал себя идиотом.       ЭмДжей отбирает ножницы и ведет его в свою комнату — комната Мишель Джонс, кричит сознание красными буквами, это не учения! — и Питер отмечает, что здесь довольно уютно. Но ладони все равно потеют от освоения новой территории.       Что-то кажется ему интимным, когда девушка, которая тебе нравится, приводит тебя в свою комнату, когда никого нет дома, когда вы только вдвоем, сбрасывает с себя рюкзак и, методично разгребая творческий беспорядок на столе, достает чистый лист формата А3.       — Раздевайся, — словно гром среди ясного неба. Первоначальная улыбка Питера, появившаяся от множества плакатов с инди-группами (которые он потом обязательно послушает, чтобы обсудить за обедом их музыкальные вкусы), от вырезок газет с сильными цитатами и небольшого плюшевого зайца, запрятанного вглубь полки с книгами, застывает, а после — исчезает полностью.       Что она сказала?       — Что стоишь? Раздевайся давай, — но она, кажется, вовсе не замечает его ступора, сохраняет убийственное хладнокровие и привычное раздражение, когда кто-то не понимает с первого раза ее просьбы.       Мишель садится на кровать, доставая из промежутка между постелью и столом деревянный планшет, закрепляет на нем лист бумаги и шарит в небольшом пенале, чтобы найти карандаш необходимой жесткости, ластик и канцелярский нож. Последний, как кажется Питеру, она достает специально для него — чтобы понял, что она тут не шутки шутит, и вполне с ним серьезно говорит.       И все же у него не может уложиться в голове, что ЭмДжей — обычно скрытная Мишель Джонс — так просто позвала его к себе, не предупредив, ничего, и ждала, заложив карандаш себе за ухо на манер модных художников, пока он соберется с мыслями и наконец разродится… разденется, то есть.       — Слушай, если бы я знала, что ты такой скромник, то позвала бы Нэда, — но Мишель вздыхает с нескрываемым раздражением, и Питер понимает, что она разочарована собственным выбором и уже готова дать заднюю.       — Стой! — как его раскрытая ладонь зависает в воздухе прежде, чем он успевает все обдумать. Скулы обжигает смущением, Питер уверен, что стоит ему снять мешковатую кофту, как Мишель увидит, что покраснели и шея с ключицами. И все же он заставляет ее остановиться, выжидательно замереть, скрестив руки под небольшой грудью, на удивление не уронив планшет с колен.       Питер мешкается еще немного — боже, боже, боже! — и, хлебая воздуха, словно собирается прыгнуть в бассейн с серной кислотой, максимально очищая голову от любых мыслей и возможных «что, если», стягивает кофту через голову, даря ЭмДжей повод для одобрительной ухмылки. Это просто кофта, у него под ней всегда надета гиковская-рубашка, застегнутая на все пуговицы, кроме верхней, но предположение, что и ее придется снять по просьбе Мишель, заставляет его задохнуться.       Это так ново и непривычно. Пальцы деревенеют, в то время как нервные окончания под кожей вибрируют. Он чувствует каждую шероховатость, разграничение по клеткам, каждую ворсинку и сходит с ума от того, как медленно в его мозгу обрабатывается информация, что он расстегивает первую пуговицу, вторую, открывая с каждым разом все больше и больше, и…       Мишель тянет носом воздух. Супер-слух улавливает вдох, который она бы ни за что не захотела озвучить громче, и Питер поднимает на нее глаза — никаких изменений в позе, выражении лица. Она все также беспристрастно смотрит то на лист бумаги, который уже успела подписать и раза два обвести по буквам собственное имя, «пока он копается», то на него, ожидая. И все же паучьи инстинкты открывают картину шире дозволенного.       Ее дыхание меняется, когда он разводит полы рубашки, жилка на шее под просветом кудрявых волос начинает биться отчетливее, и у Питера кружится голова от осознания, что он тому виной. Его тело, его пресс. «Девушки любят накачанных парней», — вспоминаются слова тети Мэй и его отмашки, что Мишель таким не удивить, что она любит чужие мозги и иногда ест их чайной ложкой, и ни за что не купится на рельеф мышц. Но сейчас все оказывается иначе.       Мишель наблюдает за ним, изучает его (довольно или одобрительно — понять невозможно), и от того, как ее карие глаза скользят по телу — лишь вниз и ни разу вверх, останавливаясь на кайме трусов, выглядывающих из-под джинсов, Питер нервно сглатывает. Этот взгляд, пристальный, неотрывный, он — словно ногти, которые в приступе страсти царапают кожу; проходятся по бокам невидимыми полосками, оглаживают живот, ощупывают каждый кубик пресса, который он накачал в спортзале и занимаясь тайной супергеройской жизнью, и заставляют желудок скрутиться в трубку.       — Штаны тоже, — она убивает его самодовольное «нравится?» в зачатке. Крутит карандаш меж пальцев и, словно решая что-то про себя, откладывает его в сторону. На запястье мелькает резинка, и в несколько движений кудрявый хаос на ее голове формируется в расхлябанный пучок. Жилка на шее все так же бьется, привлекает внимание. — Питер?       Ее оклик должен быть отрезвляющим, но, вместо этого, Питеру кажется, что в комнате становится душно, жарко. Когда она в последний раз называла его по имени? Случалось ли такое вообще, чтобы без издевок и сарказма, без приставки «неудачник»? Он не помнит, и от того сильнее изумляется, когда она заправляет прядь челки за ухо. Нервный жест.       Она тоже поняла это. И ей явно неудобно за свою беспечность.       — Паркер, не заставляй меня повторять дважды, — открытое раздражение, попытка вернуть себе амплуа самодостаточной и беспардонной особы. Ей необходима секунда времени, и вот, Мишель откидывается на руки, надменно-отстраненно оценивая его, и поджимает губы. — Штаны долой.       Она не соизволит объяснить, почему именно он и почему раздеваться необходимо до трусов. Неужели на курсах рисования, на которые она ходит, нет задания нарисовать модель, обернутую плотной черной тканью, обвешенную фруктами или прочими милыми мелочами? Почему именно в трусах?       Питер не рискует задать вопрос вслух — она тогда точно ему под бок воткнет канцелярский нож — и оглушает себя расстегиваемой пряжкой ремня. Судорожный вздох — но не его, чужой, и Мишель отворачивается ровно в тот момент, когда Питер поднимает подбородок. Грудь вздымается плавно, мышцы рук напряжены, а жилка бьется под кожей, привлекая все больше и больше внимания. Питер хочет ощутить ее ритм, поймать губами, целовать, целовать, задыхаться…       Он действительно задыхается, его голова кружится и ему стоит больших усилий сохранить равновесие, когда ладони скользят по бедрам, снимая жесткую ткань джинсов и отбрасывая те в сторону. Он чувствует себя по-идиотски: по-идиотски смущенным, по-идиотски скромным и по-идиотски надеющимся, что не переволнуется настолько, что станет стыдно на всю оставшуюся жизнь. Особенно — перед Мишель, особенно когда она смотрит на него так и уголки ее рта тянутся вверх.       — Чт-что смешного? — все же выдавливает из себя Питер, не находя, куда деть руки, чтобы выглядеть одновременно естественно, уверенно и не обоженесмотринаменятак!       Колени Мишель под планшетом напрягаются. Питер улавливает, что она хочет свести их вместе, но тогда поза перестанет быть расслабленной, что практически сдаст ее с потрохами, и Мишель решает упереться локтями в бумажный лист перед собой, скрещивая лодыжки. Улыбка становится явнее, широкой в ровном ряде зубов — оглядывая его с ног до головы (Питер вспоминает, что забыл снять носки), не останавливаясь — не желая или боясь? — ни на какой части надолго. Она явно забавляется с того, что собирается сказать.       — Просто думаю, как тебя перекосит, если я скажу, что модель в нижнем белье была у нас вчера, а домашним заданием на завтра является эскиз в стиле «ню».       Питер мгновенно повисает. В памяти всколыхиваются все те случаи, когда он в тайне от Мишель записывал термины, которыми она сыпала в привычном разговоре после того, как официально записалась в ряды «художников», а после — искал в интернете значения. Особенно ярко запомнилась ночь, когда вместо чего-то женственного, ассоциирующегося с двумя мягкими буквами, на экране ноутбука отразилась порнография немецкого масштаба, и Питер еще долго не мог уснуть, впечатленный, как разномастными гениталиями, отрисованными со всех углов, так и Мишель, что, казалось, ждала этого раздела в обучении.       — То есть… я должен… — он указывает на боксеры в надежде, что она сейчас зальется краской, скажет «нет-нет-нет!» или, еще лучше, усмехнется, посмеется вдоволь над ним и тем, как он повелся на злую шутку.       — Да, — но ее ответ другой, а тон граничит с предвкушением.       Не то чтобы Мишель горела желанием увидеть член Питера (впрочем, как и член любого другого парня), но задание было заданием, а она привыкла ответственно относиться к учебе и всему, что связано с искусством. Максимального перфекционизма привычка достигала тогда, когда эти вещи объединялись, и она готова была буквально горы свернуть и пройти по головам, чтобы быть лучшей.       Однако, когда ей дали два дня на то, чтобы найти, уговорить и нарисовать голого парня (женская анатомия будет на следующей неделе), она действительно растерялась. Поначалу хотела использовать интернет и стоковые фотографии («Ну, будет он похож на порноактера, и что?»), но помощь прилетела, откуда не ждали. Между делом и на середине лабораторной по химии, Нэд полушепотом предложил кандидатуру Питера.       Аргумента было два: Нэд божился, что под одеждой Паркер прячет далеко не пивной живот или скелет, обернутый в кожу (и она приятно удивлена, увидев это воочию), и Питер вряд ли откажет ей. В том, что она нравилась ему, Мишель убедилась уже давно, и, по сути логично, это был идеальный вариант. Но именно последний аргумент мог и поставить их общение под вопрос.       Паркер — душка, и скорее расшибется в лепешку, чем откажет ей в просьбе («Чтобы феминистка-ЭмДжей смотрела на некрасивые члены и мучила себя рисованием? Ни за что!»), и если полтора-два часа он сможет выстоять под натиском стыда и нервов, то после будет велика вероятность, что переедет в другую страну и сменит имя, чтобы не нашли и не вернули обратно.       Чувства так же могут помешать, заставить фантазию работать и претворить в жизнь шанс, где Питер успеет возбудиться, перевозбудиться и кончить до того, как снимет перед ней трусы, чего Мишель тоже не особо хотела, потому что смотри пункт про переезд чуть выше.       В конце концов, завершив лабораторную, отобедав вместе с Питером и сделав вид, что ничего такого они не обсуждают, Нэд предложил ход конем и «внезапностью по яйцам» — не говорить Питеру вообще, для чего он нужен Мишель, до победного, чтобы ни испугаться, ни отвертеться раньше времени он не смог. К тому моменту, когда ЭмДжей должна будет ему сообщить правду, Питер, по предположению Нэда, будет в одних трусах, единственный путь к отступлению будет отрезан, а из окна прыгнуть Паркер не рискнет, потому что, опять-таки, он будет в трусах, да и Мишель вроде как не в курсе, что он — Человек-паук (поправка: она-то в курсе, просто повода поднять эту тему никак не представится).       Обсудив еще раз, она согласилась, что план граничит с идеальным — даже в критичной ситуации, будучи Человеком-пауком, Питер не стал бы сигать из окна восьмого этажа…       Однако сейчас, когда она повторно кивает на вопрос, Мишель видит, что эта ситуация выше критической и выше его понимания жизни вообще. Питер действительно поглядывает на улицу через стекло, шепотом молится и практически теряет сознание от прилива крови к голове, когда подцепляет пальцами боксеры. Время останавливается для обоих, Паркер делает вдох, решаясь прыгнуть в омут с разгона, а Джонс отмечает, как краснота по его телу скользит ниже — на шею, ключицы.       — Оу, — невольно вырывается у нее, когда последняя ткань (носки он тоже снял) падает на пол, и Питер предстает перед ней полностью обнаженный, опустив подбородок и сцепив сзади руки в замок до белых костяшек.       Она может оценить картину полностью, и не сказать, что ей не нравится то, что она видит, или чем-то недовольна — Мишель трудно признавать, но она почти поражена тем, как задохлик-ботаник «Пенис» Паркер умудряется скрывать под мешковатой одеждой такое тело и такой член. Да, с этим у него тоже полный порядок.       — А теперь положи одну руку на пояс и замри, — и тем не менее она — художник, а родители вернутся через два часа. И как бы она ни хотела полюбоваться еще или сделать втайне пару снимков, ЭмДжей берет карандаш и делает на бумаге штрих.       Питер радуется, что рисунок будет черно-белым и не передаст уровень его стыда в полноцвете (в таком случае, бумагу можно просто опустить в банку с красной краской), и старается сосредоточиться на мягком соприкосновении грифеля с акварельной бумагой.       Но мысль о том, как он на это согласился и где повернул не туда, все равно назойливо лезет в мозг. Кто бы мог подумать, что обычная помощь другу и поддержка искусства (Питер вправду любит различного рода художества, а все подаренные Человеку-пауку рисунки фанатов он хранит в отдельной папке), превратится в самый неловкий момент в его жизни? И он будет вынужден стоять полностью нагим перед девушкой, в которую бесконечно влюблен, надеясь, что никакая фантазия или идея-фикс, возникшая внезапно, не заставит его живот напрячься, а член — затвердеть.       «Думай о Флэше, думай о Флэше», — твердит он себе, и пару минут это действительно работает.       — Черт, Паркер! — пока Мишель не понимает, что умение передавать весь настрой натурщика на бумагу, не встает ей боком. — Ты можешь расслабиться?       То, с каким насупившимся взглядом она смотрит на него, заставляет мысленного Флэша в панике закричать и убежать куда подальше. Питер остается один на один в смущающей ситуации и не знает, что ответить.       — П-прости, — пожалуй, кроме бесполезных извинений.       Он не раз и не два видел, как Мишель меняется в творческом процессе. Если это не простые наброски для развлечения по типу тех, что украшают страницы блокнота «для людей с тяжелой судьбой», а сложная и серьезная работа, не допускающая и толики юмора, Джонс превращается в фурию и может почти буквально откусить голову любому, кто захочет ей помешать. Так она ушла с урока биологии, потому что домашка по черчению «горела», а преподаватель рассказывала о том, что Мишель и без нее знала из книг, и так показала средний палец Бетти за ее комментарий о «слишком острых ключицах», которые она успела заметить через плечо соседки.       Спорить с Мишель в такие моменты — себе дороже, поэтому под пристальным, немигающим и не двигающимся взглядом, он лишь тупит глаза в пол и еще раз извиняется, говорит, что ему это в новинку. И ведь не врет, Мишель же знает. Так же, как она знает, что он не может уйти, потому что посчитает это своего рода предательством (хоть она практически его обманула, не сказав истинных намерений и поставив перед фактом), что у него к ней есть чувства, а Нэд — просто безбожный сводник и наверняка предложил ей это все не просто так.       Возможно именно потому, что она знает все это, Мишель смягчается. Тихо вздыхает, переставая нервно постукивать обратным кончиком карандаша по планшету, откладывает его в сторону и задумывается, как максимально безболезненно выбраться из тупика. Спрашивать Питера о том, что ему поможет, бесполезно — он стопроцентно спросит, можно ли ему одеться, или тактично промолчит; ЭмДжей, конечно, может наделать фотографий с разных ракурсов, да отпустить Паркера на все четыре стороны, чтобы не мучился, но знает, что лишь с «живыми» натурщиками у нее получаются живые рисунки. А за «мертвых» преподаватели на раз снижают оценки.       Задумчиво пожевав губу, она возвращается вниманием к нему и отмечает, что низ его живота заметно напрягается. Нервничает.       — Ты же понимаешь, что стоишь здесь сейчас не как мой друг или одноклассник, пришедший на помощь однокласснице? — начинает она, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо и стараясь максимально ровно смотреть ему в лицо. — Что главным является не то, как ты выглядишь или что думаешь о своих изъянах, а мое умение правильно перенести на бумагу настроение и форму — то, на чем спотыкаются многие художники, думающие, что они — великие от мира сего, но на деле рисующие безжизненных кукол?       — Я понимаю, — Питер кивает.       Рисунки ЭмДжей действительно казались ему всегда живыми: взгляд, который она передавала простым карандашом или гелевой ручкой, завораживал, а любая, даже самая непривлекательная улыбка, искрилась под натиском какого-то необъяснимого волшебства имени Мишель Джонс. Она говорила, что это дело практики и методичной расслабленности, что она уже практически не заморачивается с деталями, что «оно выходит само», но сейчас все оказывается совсем иначе. И они оба в шаге от того, чтобы Мишель провалила свое домашнее задание из-за его стеснения и неуверенности.       — И я хочу, чтобы у тебя все получилось, просто… просто стоять голым это…       — В том, чтобы быть обнаженным натурщиком, нет ничего постыдного или странного, — привычное раздражение возвращается к ней, но Мишель не собирается ставить в пример, как сама подрабатывала натурщицей, искусно подделав паспорт.       Да, в первое время не очень комфортно: ты чувствуешь каждое дуновение сквозняка и видишь, как соски твердеют от чужого присутствия, но потом приходит осознание, что на тебя смотрят как на предмет, как на очередное «отлично» или «хорошо» в журнале зачетов, и напряжение сходит на нет.       — Тебе легко говорить, — и все же Питер кривит линию рта, ковыряет заусенцы, стараясь абстрагироваться, и находит разглядывание потолка наилюбопытнейшим занятием. — Ты-то в одежде сидишь.       — Так тебя волнует только это? Что я сижу в одежде, а ты — нет?       Питера волнует, что он стоит полностью голый перед девушкой, в которую влюблен, без возможности понять, о чем она думает сейчас и о чем будет думать потом, как изменятся их отношения и что ему сделать, чтобы эти самые отношения не испортить словом или случайным делом. Но, разумеется, он ей этого не говорит.       Он на нее даже не смотрит и не видит, как она хмурится, постепенно улавливая, в чем состоит загвоздка и как вывести их из тупика.       — Скажем, в одежде я бы чувствовал себя увереннее, — коротко бросает он и насчитывает пятнадцатую точку на потолочной плитке.       — Одежда — это просто лоскут ткани, скрепленный нитками. Ее наличие или отсутствие, априори, не дают и не отбирают чувства уверенности в себе, — локти упираются в планшет. Мишель сохраняет спокойствие, потому что кричать — последнее, что стоит делать с голым Питером Паркером в ее комнате.       — Сказала единственная одетая в комнате, — но он продолжает играть на ее терпении. Пусть это должно было звучать не так язвительно и ущемленно, однако Мишель все принимает на свой счет. Тонкие брови сходятся на переносице.       — Это бы ничего не изменило, но ладно, спрошу еще раз: это — единственное, что тебя беспокоит? — она задает вопрос и Питер наконец отвлекается от точек. Почему-то от того, как он произносит «да», появляется стойкое ощущение, что сейчас Мишель психанет, швырнет в него его же вещами и прикажет выметаться «нервной принцессе», не показываться в школе и за обедом ей больше никогда. Но Джонс не собирается психовать.       Так же тихо она говорит: «Ясно» — и под немое напряжение откладывает деревянный планшет на постель, сама оказывается на ногах…       И без лишних предисловий и запинок снимает с себя кофту.       Сказать, что Питер не ожидал — не сказать ничего. Он раскрывает рот, чтобы что-то сказать, но язык прилипает к небу, а его самого будто пригвождают к полу.       Тем временем Мишель не останавливается. Аккуратно сбрасывая кофту на постель и оставаясь в белой майке, из-под которой — о боже! — выглядывают бретельки такого же белого лифчика, она сбрасывает темный волос с плеча на пол и методично расстегивает джинсы, скользит под ткань ладонями, чтобы отточенным движением, резко, опустить до колен.       — С-стой! — Паркер наконец отмирает, но шаг сделать все же не решается. Он уставляется на нее, словно она при нем забивает щенят ногами, и не может поверить, что это в самом деле происходит. Что Мишель Джонс действительно раздевается перед ним без какого-либо контекста. — Ч-что… зачем?       — Затем, что хочу доказать тебе свою правоту и получить завтра «отлично», — она вылезает из джинсов, откидывает их уже небрежнее и тянется к краям майки. У Питера пересыхает в горле.       Он видит отчетливо ее угловатую, немного худощавую фигуру, как она извивается — в одну сторону, в другую — чтобы снять эту дурацкую майку, как втягивает живот на вдохе и как он плавно возвращается в расслабленное состояние на выдохе. Аккуратный, впалый, без каких-либо намеков на жир или складки, Питер видит родинку у самого пупка и фотографирует ее в памяти, чтобы ночью, запершись в спальне, вспоминать ее вновь и вновь, пачкая простыни.       Он замирает взглядом на ее бедрах — узких, с четко выделяющимися тазовыми косточками и черной каймой нижнего белья, опускается по бесконечно длинным ногам и чертовски хочет прикоснуться губами к небольшому шраму под коленкой.       — Э-ЭмДжей… — провальная попытка вразумить. Джонс безэмоциональна. Она отправляет майку туда же, к кофте и джинсам, распускает волосы, оставляя резинку на запястье и тем самым практически лишая Паркера рассудка.       — Лифчик снимать? — выстрел в голову. Убит.       Ее пальцы зарыты в прядях, ерошат кудрявый хаос. Мысли невозможно прочитать или предугадать, Питер теряется в догадках, что у нее на уме. Но когда она оставляет волосы в покое на таких же острых плечах и тянется к себе за спину, чтобы дернуть застежку лифчика, поворачивается к нему спиной, Питер подрывается, хватая тот за атласный пояс прежде, чем она успевает расстегнуть.       — Стой! — он практически пищит. В горле першит, а сердце колотится как обезумевшее. Столько к ней вопросов, столько развитий событий и напряжения, которое она, кажется, не ощущает вовсе. — За-зачем ты это делаешь?       Выдыхает он, благодаря богов за то, что она стоит к нему спиной и не видит, как краска смущения обжигает щеки, кончики ушей, шею и едва достает до груди. Тяжелое дыхание и постепенно напрягающийся пресс, Питер сходит с ума от картинок перед глазами, которые не уходят, даже если помотать головой, даже если закрыть веки — повсюду остается она.       «Лифчик снимать?»       — Затем, что ты, я, Нэд и любой другой старшеклассник изучал анатомию, знает, что между мальчиками и девочками есть различия, и во всех картинках их успел уже рассмотреть. Затем, что все мы бегали в детстве голыми или видели, как голыми бегают младшие братья, сестры, племянники или нудисты с пляжа, и нет никакой разницы, что мы делали это тогда и что мы сделаем это сейчас, — она отпускает застежку лифчика, Паркер тоже опускает ладонь.       Питер надеется, что он победил, и она перестанет вытворять абсурд, Мишель же в свою очередь вспоминает, что сзади на лифчике застежка липовая, и нащупывает аккуратный бантик меж грудей, не прерывая монолога.       — И если тебе обидно, что из нас двоих раздет только ты, то, так уж и быть, я готова исправить это недоразумение.       Щелчок, Питер не успевает среагировать, как белая ткань скользит по плечам и падает им в ноги. Мишель плавно разворачивается к нему, делая вдох, и то, как она приоткрывает губы, чтобы вдохнуть, как она смотрит на него из-под полуопущенных ресниц, ожидая реакции, как ее мягкие волосы в некрупных кудрях едва скрывают атлас кожи и темные ареолы сосков… для него это слишком.       — Я… — он чувствует, как все тело накаляется, а язык перестает быть ему подвластен. Нервные окончания под подушечками пальцев практически наэлектризованы от желания схватить ее, ощутить всю мягкость и гладкость, прижать к себе и никогда не отпускать, вытворить настолько грязные вещи, что впору прослыть извращенцем, и Питер даже делает шаг вперед, попадая в водоворот цветочной ауры и запаха ее тела…       — Питер! — как хватает свои вещи и убегает в ванну, запираясь на замок.       ЭмДжей стучится, спрашивает, в порядке ли он и даже извиняется, но он ее не слышит. Абсолютно все звуки долетают до него словно сквозь толщу воды, отчетливо тарабанит лишь сердце. Питер прижимается затылком к двери, в отчаянии готовый об нее несколько раз сильно приложиться, но стоит ему закрыть глаза, как ожившая картинка, обнаженная Мишель Джонс, снявшая лифчик, вновь появляется перед ним.       — Черт, — он не знает, была ли это жестокая шутка, чтобы выставить его задротом-извращенцем и высмеять до смерти от стыда, или же Мишель всерьез думала, что таким образом поможет ему расслабиться, но вышло все с точностью наоборот. Каждая клеточка его тела безумно напряжена, энергия хлестким потоком ищет выход, но Питер через силу сжимает ее до рамок собственного тела.       Нельзя-нельзя-нельзя!       Ногти впиваются в ладони. Он сжимает даже пальцы на ногах, зажмуриваясь до цветастых мушек, и на какую-то секунду это помогает, он расслабляется… и ощущение ее кожи на его вновь простреливает торс. Питер икает, отрываясь, буквально отпрыгивая от двери к большой белой ванной, включает на полную мощность душ и подставляет голову под струю.       Холодная вода освежает и отрезвляет, посылает толпу мурашек меж лопаток и немного сбавляет темп морального уничтожения подросткового ума, но… Питер иронично смеется с этого жалкого «но», которое заставляет заскулить и вновь сжать кулаки. Кто бы мог подумать, что Питер Паркер, Человек-паук и просто дружелюбный сосед, помогая своей подруге Мишель Джонс, однажды дойдет до того, что будет скулить и ерзать по кафелю ее ванной, абсолютно голый и абсолютно отбито фантазируя о том, что было бы, предложи она «сравнять количество одежды на них обоих».       Нервный глоток. Питер направляет душ себе на лицо, но краска, уверен он, не сходит. Он глупо набирает полный рот воды, сплевывает ее, снова набирает, бултыхая языком, всячески отвлекаясь и стараясь не думать, что головка его члена сейчас упирается в ванну.       ЭмДжей наверняка думает, что он извращенец. И что, стоит ему выйти, она тут же выскажет все, что о нем думает — о его несдержанности, невоспитанности (пусть с последним он может поспорить) — выставит вон и завтра в школе разболтает минимум Нэду, как он облажался и не выдержал вида обнаженной Мишель Джонс. «Ведь в ней нет ничего такого», — однажды бросила она, и если тогда Питер мог лишь промямлить парочку аргументов, то теперь он воочию увидел, что она абсолютно неправа.       Пусть худая, угловатая — Питер смог бы пересчитать ее ребра губами — но ее талия четко выражена, несмотря на узкие бедра и небольшую грудь. Мишель миниатюрна, и Питеру в ней это чертовски нравится. Вихры темных растрепанных волос и прорезающиеся сквозь них острые плечи, выделяющиеся ключицы, у Питера пересыхает во рту, когда мысленно он опускается ниже — к аккуратной груди с темными сосками, маленькой — такой, что поместится в ладонь и ее легко будет сжать. Питер вспоминает родинку у правого ареола и закусывает губу до боли, взрывая фантазию тем, как мягко и нежно он целовал бы ее, как втягивал бы кожу вокруг, отвлекаясь от сосков и решая поиграть, но после — обязательно возвращаясь, целуя и слегка прикусывая, чтобы снова и снова наблюдать, как они твердеют.       Грудь Мишель. Зарыться носом в ложбинку, обжечь дыханием и, схватив поперек поясницы, чтобы не сбежала, спускаться по впалому животу поцелуями, вслушиваясь в ее тихий голос и останавливаясь лишь для того, чтобы приподняться и чмокнуть в ее уголок рта.       «Питер!» — стон умирает в его горле. Паркер открывает глаза и реальность удручает: душ лежит в ванной, все так же расточительно включенный, а сам парень водит вверх-вниз ладонью по эрегированному члену.       Он действительно извращенец. Но даже этот диагноз не останавливает Питера. Паркер понимает, что ЭмДжей уже надумала о нем всякого, и выпрыгивать со стояком нет смысла — он лишь сильнее убедит ее в своих догадках. А если в дверь еще не тарабанят ногами с требованиями не осквернять ее ванную, то он может продолжить путь на моральное дно.       Дорога отчаянная, сладкая. Собранная из множества маленьких деталей, которые он перебирал ночами, мечтая о Мишель, о том, что понравится не только ему, но им обоим.       Жадные поцелуи с мягкими касаниями, наспех снятая одежда и незакрытая дверь, в которую никто никогда не заходит. Она садится сверху, потому что любит доминировать, а он не против. Питер целует ее за ухом и по линии челюсти, опускается на шею, сбивая ритм пульсирующей жилки, проводит языком до груди и целует каждый миллиметр вдоль кромки бюстгальтера, вызывая сдавленный вдох.       Мишель ерошит его волосы, сжимает их у корней и хищно оттягивает, призывая к поцелую в губы, но Питер продолжает терпеть и игнорировать ее игры. Она нетерпелива, елозит на его коленях, вжимается бедрами в бедра, ощущая твердый член, и исчезает ровно на мгновение — прихватить презервативы и усмехнуться тому, как торопливо он снимает с себя трусы.       «Неудачник», — тихо говорит она, вновь тягая за пряди на себя, и плавно опускается на него. Совместный стон, она изгибается в спине. Прижимается к нему, позволяя целовать, осыпать поцелуями грудь, самовольно задрав лифчик, не сняв, и впивается короткими ногтями в плечо, когда движение оказывается резким. Тогда прозвище заменяется именем со сбитыми гласными, она не кричит его, но шепчет, словно просит, молит о большем. И он дает ей это «больше».       Вцепляясь в ее бедра, оставляя синяки и отпечатки пальцев, Питер ускоряется, завороженно наблюдая, как циничная и привычно безэмоциональная Мишель Джонс открывается перед ним, как ее брови хмурятся, а носик аккуратно жмурится, как рот приоткрывается в немом крике, и ногти полосуют предплечья.       Она насаживается на него глубже, резче, вся сжимается внутри в преддверии оргазма, и без лишних просьб Питер поддевает зубами твердый сосок. Кусает, втягивает сильнее в рот, нежно целует и агрессивнее, по немому велению хрупкого запястья, кусает вновь. Мишель кричит — отрывисто и громко — все ближе подбираясь к краю, и скользит ладонью меж их тел, обводя клитор пальцем. Раз, другой, на третий ее пробивает дрожь, и мышцы сжимаются на члене.       Она замирает, обмякая, и целует благодарно в висок — нежность, которую Мишель Джонс проявляет лишь к нему одному за закрытыми дверьми — за ухом, в мочку уха. Она шепчет бредовые нежности, зная, что ему это бесконечно нравится, и впивается засосом в шею, заставляя кончить.       Питер вовремя сцепляет зубы. Оргазм накрывает ярко, на грани ослепительного, и ему необходимы все силы и остатки гордости, чтобы не застонать открыто. Он цепляется за бортик ванной, склоняет голову и несколько мгновений просто тяжело дышит. Включенная вода смывает его позор в канализацию, и из доказательств — лишь горячий пот между лопаток.       Мишель закусывает ноготь, отсчитывая время. Считает ли она себя виноватой? Пятьдесят на пятьдесят. Ладно, семьдесят на тридцать, но с поблажкой на низкую эмпатию.       Когда Мишель впервые оказалась один на один с парнем-художником в амплуа обнаженной натурщицы, она тоже знатно разнервничалась, сжалась внутренне, отчего и без того тонкие губы арийца Антуана практически стерлись с лица.       Он отложил карандаш и тогда ей показалось, что вот он — величайший провал, мысли о том, что о ней думают, впервые взяли над ней верх и обломили вознаграждение в сотню баксов за пару часов. Но вместо того, чтобы погнать ее тряпками в шею, он поинтересовался, первый ее ли это раз и если нет, то что ее волнует. Врать не было смысла, а поэтому Мишель призналась, что впервые оказалась наедине с художником, потому что когда на тебя смотрит толпа это одно — ты чувствуешь себя куском мяса, предметом (как бы она ни ненавидела объективацию своего и любого другого тела), другое же дело, когда люди остаются вдвоем.       «Есть в этом что-то интимное. Плюс, ты не знаешь, какие мысли роятся у человека напротив, а переключиться на анализ других физиономий невозможно», — Антуан выслушал ее внимательно, а после — без малейших колебаний снял с себя одежду, не запнувшись даже на трусах.       «Теперь я тоже не знаю, какие мысли у тебя в голове», — он улыбнулся скупой улыбкой и вернулся к работе. Первые секунд тридцать Мишель думала о перцовом баллончике в своем рюкзаке и что при малейшем поползновении в свою сторону, она не преминет им воспользоваться, но потом Антуан вставил в уши наушники и, казалось, вообще забыл о ее существовании вне рамок ее фигуры, как модели.       Напряжение немного спало, а когда Антуан развернул к ней свой рисунок, и вовсе сошло на нет. Обнаженная, живая, в цвете мягкой сепии. Антуан рассказывал, что уголь смотрелся бы ярче, более дерзко, но именно рыжие оттенки смогли раскрыть в ней мягкость и передать полноту чувств: скромность, женственность — все то, что Мишель скрывает за мешковатой одеждой и едкими фразами.       «В следующий раз, если с тебя будут требовать расслабленности или ты сама будешь ощущать потребность в ней, попроси художника раздеться», — отдавая ей положенную сотню, Антуан чиркнул зажигалкой. — «С недовольных спесь собьется, а нормальные составят компанию, потому что понимают, что нет ничего важнее состояния модели. И если ее что-то тревожит, то задача художника — это исправить. В противном случае оба останутся в минусе».       Мишель это уяснила быстро. И, когда сама встала за мольберт, первым делом, не вызывая лишних подозрений, чтоб не портить амплуа циничного задрота, наблюдала за натурщиком: как себя ведет, разговаривает с кем-то или предпочитает держаться в стороне, как раздевается и держится обнаженным. Природная наблюдательность никогда не упускала из виду малейшие признаки волнения, и в такие моменты ЭмДжей запихивала свою низкую социализацию куда подальше и шла делить с ней или ним яблоко, заведомо брошенное в рюкзак (вместе с перцовым баллончиком, разумеется). В качестве благодарности она получала небольшой разговор, передачу опыта и «отлично» за законченный эскиз — согласитесь, достаточно для того, чтобы повторять процедуру вновь и вновь при необходимости?       Вот и Мишель думала так же, даже когда Питер перед ней разделся и разнервничался, — она думала, что «сравнения количества одежды» будет достаточно (потому что яблоко в его случае вряд ли бы помогло), чтобы Паркер почувствовал себя лучше, как это было у нее в случае с Антуаном. Вот только она забыла, что «в случае с Антуаном» ни у нее к нему, ни у него к ней не было чувств, что они виделись впервые в жизни и вряд ли где еще пересекутся, что сам по себе Антуан — тот еще фрик с неплохим телосложением, и ему глубоко плевать, что модель думает о его шраме под правым соском или огромной татуировке с изображением волка на ребрах.       Паркер другой. Паркер безнадежно нежно и безбожно палевно влюблен в нее, заморачивается на всяких глупостях и переживает, когда уровень идиотизма его поведения поднимается выше среднего за день. Разумеется, тот факт, что она просто взяла и разделась перед ним, еще уточнив, нужно ли снимать бюстгальтер, вывел беднягу из равновесия и заставил запереться в ванной на долгих пятнадцать минут и тридцать две секунды… тридцать три… четыре…       — Паркер! — она атакует его, когда дверной замок щелкает, и парень просачивается в коридор, морально уничтоженный. — Послушай, давай просто забудем обо всем, что там произошло и…       — Прости, — выдавливает он из себя, как если бы извинение затолкали ему в глотку, и он наконец смог его вытянуть не без труда и боли.       Мишель не понимает, изгибает бровь, хочет посмотреть ему в лицо, но Питер то и дело рыщет взглядом по скудному интерьеру вокруг, по стенам, полу и даже потолку, смотрит куда угодно, но только не на нее. А сам бесконечно красный, взъерошенный и какой-то взмыленный, несмотря на мокрые волосы и несколько капель воды у челюсти.       Озарение приходит внезапно, хоть она могла додуматься до этого раньше.       — О. Мой. Бог, — разделяет Мишель и глаза ее округляются, в то время как Питер ищет пути отхода и в секунде от того, чтобы провалиться под землю. Уголки рта Джонс то и дело приподнимаются и опускаются, снова приподнимаются — она не знает, что ее так веселит — а сама она указывает пальцем на дверь ванной. — Паркер, ты что… ты мастурбировал в моей ванной?       Вот он — его позор и путевка в другую страну для ПМЖ. Питер икает, не в силах вымолвить никаких оправданий, пальцы сильнее цепляются за края кофты, а легкие постепенно опустошаются — он не может вдохнуть, не может дышать с ней одним воздухом после того, что сделал.       — Надеюсь, ты хотя бы кончил? — серьезно интересуется ЭмДжей, и к асфиксии добавляются цветные круги перед глазами. Питер вынужден хорошенько проморгаться, чтобы увидеть хмурые брови Мишель и убедиться, что ее реакция — не буйство обезумевшего рассудка. Нет, серьезно, от стыда же не бывает галлюцинаций?       — Ч-что, прос-сти? — язык буквально отдирается от неба. Он вытаращивается на нее, глубоко пораженный и явно мозгом поврежденный, но Мишель словно не заморачивается. Переминается с ноги на ногу, подходит ближе, пользуясь тем, что он не в состоянии отшагнуть назад, и все еще стоит в нижнем белье — в том, что он так жадно снимал в своих фантазиях пять минут назад.       — Брось, Паркер, неужели ты думаешь, что я поведусь на твои сказочки о том, что ты — слишком фиалка для мастурбации и всего прочего? — она отмахивается и не дает времени на передышку. — Мастурбируют абсолютно все, а те, кто говорят, что не мастурбируют, обычно делают это в два раза чаще. Но я удивлена, что для утоления плотских нужд ты выбрал мою ванную; хотя бы убрал за собой?       Она смотрит ему за плечо, хочет проверить все самолично, но Паркер продолжает стоять столбом, загораживая собой проход и постепенно переваривая. Нет, он знал, что Мишель Джонс — личность незаурядная, что темы, неприятные или смущающие для большинства людей, ей подходят для поболтать в столовой за обедом, но чтобы так легко и просто реагировать на то, что твой друг возбудился от вида твоего обнаженного тела и заперся «передернуть» в твоей же ванной?..       — И это все? — на границе сознания понимая, что он роет себе могилу, Питер упирается ладонью в косяк, окончательно перекрывая доступ к ванной комнате и смотря на нее так, что она могла бы подать заявление в полицию за домогательство. Смущение плавит изнутри, но подростковое любопытство и желание глубже погрязнуть в заднице, не дают ему покоя. — Все, что ты можешь сказать мне после того, как спалила на… на…       — На мастурбации? — заканчивает она, и его вновь обжигает стыд. Питер отводит глаза и настает очередь Мишель смеяться и любопытствовать. Она отводит бедро в сторону, скрещивает руки под простым, но аккуратным лифчиком, и оказывается непозволительно близко для двух друзей, один из которых является явным социофобом. — А ты бы предпочел, чтобы я начала расспрашивать о причинах, вызвавших это маленькое, но довольно продолжительное недоразумение?       Она ехидно и дерзко щурится, а у него встает поперек горла ком. Зря он это затеял.       — Или, например, попыталась разузнать, сколько раз ты представлял меня голой? Потому что столкнувшись с таким впервые, в чужой ванной, ты бы вряд ли смог сосредоточиться на ощущениях, — она закусывает губу, читает его, словно раскрытую книгу и заставляет внутренности холодеть. Она поймала его (даже не услышала подтверждения!) на мастурбации всего три минуты назад, а ведет себя так, будто знала об этом с самого начала, еще до того, как они познакомились или вошли в пубертатный период.       Ее пальцы скользят по краю его рубашки, срывая нервный вдох. Питер не хочет, боится, отрывать от нее взгляд, и поэтому может лишь беспомощно чувствовать, как ее тонкие пальцы приподнимают теплую ткань, и прохлада касается напряженного живота. Еще глоток, легкие пусты, пуста и голова.       Мишель же наслаждается происходящим; не скованная страхами или стыдом, она опускает глаза, скользит ими по накаченному торсу, едва ли не облизывается, потому что черт возьми! вы бы видели этот пресс, и ловит рваное «ЭмДжей», когда костяшка указательного пальца проходится по грубоватой мальчишеской коже.       — О, я знаю, что точно должна у тебя спросить, — он не двигается, часто и поверхностно дышит, не в состоянии сделать глубокий вдох. Царапает ногтями дверной косяк, ведущий в ванную комнату, но молчит, терпит. Какой послушный, милый и до невозможности наивный Питер Паркер. Мишель придвигается к его уху, дополняя к одной костяшке оставшиеся три, еще не соприкасаясь ладонями, но пуская по его телу разряд. — Как ты отреагируешь, если я скажу, что сегодняшнее позирование надолго мне запомнится не только в художественном плане?       Он хочет ее спросить: что это значит, действительно ли это значит именно то, что он успел подумать или он окончательно сошел с ума от этой девушки, — но стоит ему посмотреть в ее лицо, как по ироничной ухмылке становится все ясно.       — Мастурбируют все, Паркер, — повторяет она и тем самым срывает окончательно башню.       Он не помнит, как сделал последний шаг, как схватил и заключил в ее объятиях и как поднял за ягодицы так, чтобы она скрестила на его пояснице лодыжки. Из памяти стирается и тихое «Паркер», последний взгляд, который она дарит ему перед тем, как поцеловать, — и лишь поцелуй выжигается под коркой мозга.       Быстрый, страстный, жадный. Мишель сжимает его волосы, обвивает шею руками, как если бы он хотел или собирался убежать, ее кудри щекочут ему веки, щеки, нос, но он не реагирует на мелочь — реагирует лишь на ее гулкий «ох», когда вжимает ее в стену чересчур грубо и стыдливо извиняется. Мишель целует еще, еще и еще, еще и еще — словно все эти месяцы не он один был безответно влюблен, и знания о том, что он перестал ходить на какие-то занятия из-за стажировок Старка, были не просто наблюдательностью, а чем-то большим.       — Спальня, — но она не дает ему задуматься крепче. Указывая в заданном направлении, Мишель скользит губами по его шее, как во множестве фантазий, и это невероятно, в тысячу, в десятки тысяч раз лучше, чем он себе представлял. Она мешает легкие поцелуи с жадными укусами, держит за шею с другой стороны, чтобы не смел увернуться, и выбивает первый стон, прикусывая мочку уха. — А в ванной был такой тихий.       Усмешка — она открыто над ним смеется, издевается, и не замолкает даже когда он крепче перехватывает ее под ягодицами, когда, едва не сбив парочку ваз с табуреток, вваливается к ней в комнату и бросает на постель. Она успевает захлопнуть напоследок дверь и два раза подпрыгнуть на пружинящем матрасе, отпихнуть одежду дальше, к подушкам, и мысленно обрадоваться, что планшет с рисунком убрала на стол раньше.       Питер стоит у изножья кровати, словно ждет подтверждения, ее желания, озвученного в похотливой фразе, перенапряженный и вновь возбужденный, наэлектризованный внутри и все еще одетый снаружи.       Мишель тянется к краю рубашки, тянет парня на себя, стирая последние границы.       — Презервативов у меня нет, — прерывается на предложения через поцелуи, ощущает, как его губы ласкают ее за ухом, в линию челюсти, наконец ощупывают жилку на шее — нежнейшее и прекраснейшее место! — и спускаются ниже. — Так что на секс можешь не рассчитывать.       — Секс? — переспрашивает он, и она вновь смеется с того, как туманится его взгляд, как ощутимо и заметно кружится голова от всевозможных комбинаций и исходов сегодняшнего вечера, притягивает к себе и наклоняет голову, чтобы ворваться языком к нему в рот. Влажно, слегка неумело, но чувственно, и этих чувств ему хватает с лихвой.       Его ладони скользят по ее ногам — бесконечно длинным, начинающимся сегодня, заканчивающимся завтра — останавливаются на бедрах и резко дергают на себя, опрокидывая Мишель на лопатки. Питер нависает сверху, и ее ухмылка исчезает на мгновение — одно короткое мгновение, в окончании которого он целует ее так нежно и легко, как может только Питер Паркер, и чувство теплоты поселяется в груди.       Милый, наивный Питер — тайная влюбленность ее старшей школы и болезнь чрезмерной наблюдательности. Будучи закостенелым циником, отрицающим романтику и все сопливое, Мишель бы никогда не подумала (мечты и ночные фантазии не в счет), что однажды, после неудачной попытки нарисовать его голую задницу, они будут не в состоянии насытиться друг другом.       — Да, Питер, секс, — она смеется в поцелуй, подаваясь вперед, изгибая спину, чтобы ладони, шарящие, ощупывающие ее поясницу, талию, лопатки, не пропустили ни миллиметра кожи. — Или, по-твоему, мы тут в ладушки играем?       Она соприкасается с ним носами, вдыхая его дыхание, и скользит по его бокам, по мягкой ткани рубашки с твердым намерением ее сдернуть, сдернуть все его шмотки, чтобы он вновь был перед ней красный, пристыженный и обнаженный…       Но он перехватывает запястья, заводя их над ее головой. Недоумение.       — Ты же сама сказала, что секса не будет? — иррационально медленно, смакуя каждое слово, он произносит их мягко, смотря в ее меняющееся выражение лица. Ведет пальцем вниз, едва касаясь, по предплечьям, плечам, останавливаясь на ключицах и поднимаясь до челюсти. — Свой оргазм я получил, осталась ты.       И что-то в Мишель щелкает, когда он обхватывает ее подбородок, чтобы затянуть в очередной поцелуй, и дразняще останавливается, когда она приоткрывает рот. Целует в нижнюю губу, проводит по ней кончиком языка, чтобы, уловив движение навстречу, тут же отпрянуть и поцеловать уже в краешек рта, щеку, шею, ключицу. Мишель судорожно выдыхает, когда поцелуй опускается на верхнюю часть груди, когда Питер касается кромки лифчика, но не спешит его снять.       Дразнится. Оставляет россыпь невидимых меток, заставляет ее сжимать зубы и кулаки, сучить ногами по одеялу. Он втягивает ее кожу под правой грудью, и теперь настает очередь Мишель теряться в фантазиях. Неужели Питер не постесняется и спустится ниже, коснется ее там так же, как это было сотни раз в ее фантазиях? Или же, все-таки оставшись самим собой, ограничится пальцами?       Мишель краснеет, опускает руки ему на плечи, борясь с собой и открытым желанием надавить, заставить его спуститься ниже, но Питер замечает, успевает заметить и улыбнуться. Наблюдательный дурак.       И следующей мишенью становится живот: ласки ртом, влажные рисунки языком и тихое мурчание, делающее в ее глазах его придурком. Однако стоит ему лизнуть тазовую косточку, как все унижения заканчиваются, а на ум просятся лишь проклятья. Черт-черт-черт!       Он так близко и так далеко. Она неосознанно раздвигает колени шире, чувствует, как внизу живота распространяется жар — чертовы книжные клише, чтоб их — и облизывает высыхающие мгновенно губы, еще и еще, ее одолевает жажда. И Мишель думает не только о воде.       — Питер! — неосознанный вскрик, когда Паркер опускается на внутреннюю сторону бедра, целует небольшую родинку, находящуюся в двух чертовых сантиметрах от ее трусиков, обводит кончиком языка и широко лижет, наблюдая за красноречивыми эмоциями прежде скупой на них ЭмДжей.       Красная, растерзанная и в некотором смысле растерянная, она сжимает его рубашку в желании расцарапать плечи ногтями и сдерживает стоны, наблюдая за тем, как он кружит вокруг ее белья, переключается то на одно, то на другое бедро, откровенно издевается и нагло выжидает, когда она сдастся, попросит первой…       — Если ты сейчас же не прекратишь тянуть кота за яйца, Паркер, клянусь Богом, я расскажу всем, как ты дрочил в моей ва-ах! — он выбивает стон, заставляет дернуться и изогнуться. Жадно впиваясь в ее промежность губами через ткань, не прерывая зрительного контакта, он ощупывает языком чувствительные точки и пускает по позвоночнику Мишель дрожь.       Она сжимает одеяло, хочет одновременно отодвинуться и двинуть бедрами, словить единый ритм, разрывается и стискивает зубы, когда Питер находит клитор, поднимается чуть выше и бьет языком.       — Боже! — все же вырывается, Мишель хватает его за волосы, как за остатки собственной гордости, тянет, старается вернуть себе самообладание и амплуа циничной оторвы, но все рассыпается — она вся рассыпается — когда Питер сильнее вжимается губами в нее.       Белье сейчас как никогда мешает, но Паркер, кажется, не стремится его снять, а Мишель божится не попросить. Ему же лучше, ему же откровеннее и виднее. Как безэмоциональная Мишель жмурится, давит в горле крики и терзает ногтями кожу его головы, как трещит по швам ледяная стена и наружу просачивается нечто страстное, заставляющее его ночами кончать в матрас.       Она поверхностно дышит, горит изнутри. Питеру нравится то, что он видит, как она выглядит: как и без того растрепанные волосы сейчас кудрявым хаосом обрамляют ее красное лицо, как небольшая грудь вздымается, все еще скованная тканью и косточками лифчика, а пальцы на ногах мелко подрагивают при детальном рассмотрении.       Он отрывается от ее белья, недовольный, что ткань впитала ее сок, и он не узнает, какая она на вкус, и под пристальным наблюдением находит под аккуратным бантиком меж грудей застежку лифчика. Щелк, белые чашечки откидываются в стороны, обнажая упругую грудь с затвердевшими сосками.       Мишель шипит сквозь стиснутые зубы — соски напряжены, просят внимания и остро реагируют на дуновение ветра. Но сжать их сейчас, это все равно что сказать Паркеру открытым текстом: «Я хочу тебя» — пусть она действительно его хочет — а так низко она еще не пала.       Хотя, какое к черту падение, какая к черту гордость и надменность? Питер Паркер, душка, заинька, только что практически отлизал ей через белье!       Мишель задыхается и немо кричит, когда Питер, напоминая о себе, погружает один из сосков в рот, посасывает, кружит по окантовке ореола языком и совсем слабо прикусывает. «Да!» — хочется крикнуть Мишель, попросить укусить до боли, но язык словно каменеет — последняя преграда в виде нежелания показаться слабой, зависимой, гробит удовольствие, бьет по ребрам и под дых.       — Ты можешь попросить все, что захочешь, — но мягкий шепот Питера на ухо, поцелуй в висок, в растрепанные кудри и горящую скулу, бьют молотком по кирпичам, заставляя стену треснуть.       Мишель смотрит на него, в его глаза, в целом, на лицо, старается усмотреть в нем те же нотки ехидства и возможного злорадства, которыми выделяется она, но не находит — взгляд Питера открытый, влюбленный, желающий показать эту самую влюбленность и закрепить ее удовольствием. Питер не предаст и не засмеет, он будет хранить ее слабости и умрет вместе с ними, ему можно доверять.       — Сильнее, — бормочет она, и если бы не супер-слух, то он вряд ли бы услышал. Но Мишель рискует повторить громче. — Сильнее, Питер. Грудь, просто укуси ее!       Вырывается рваными фразами, ЭмДжей готова сгореть со стыда, но всякий стыд пропадает, стоит Питеру аккуратно заложить мешающуюся прядь ей за ухо, поцеловать ямочку меж ключиц, под правой ключицей, левой, нежно поцеловать сосок, горячее, крепче, чтобы, немного погодя, вобрать его в рот и с силой прикусить.       Мишель чертыхается, благословляя Питера за его мозги и умение вовремя заткнуться (любыми способами), приподнимается на лопатках и чувствует, как одна его рука сжимает ее поперек талии, прижимая к себе сильнее, а вторая щипает за левый сосок, вызывая в ней неслабую тряску.       Питер упирается в кровать коленями, ловит равновесие, склоняясь над Мишель, и жадно, как если бы умирал от жажды, и ее кровь была единственным способ напиться, впивается в ее грудь. Играет, крутит между пальцев, стискивает, а когда доигрывается до тихого стона, который Мишель впервые не скрывает, словив затуманенный взгляд позволения, ласково ведет вензелями касаний до низа ее живота.       ЭмДжей чувствует, как под его невесомыми прикосновениями мышцы скручиваются в жгуты. Она нервно облизывает губы, смотрит туда, где лежит его рука, и хочет свести колени, вздрогнуть от страха и неуверенности, но все, на что ее хватает — это короткий вдох. Питер пробирается под хлопковую ткань.       — Черт! — сразу нужная точка, и Мишель выгибается в его власти. Царапается, беспомощно хватается за плечи, руки, одеяло, смотрит в потолок и ни разу на Питера, потому что боже, боже, боже! да!       В нужном темпе, в нужном месте — он словно наблюдал за ней и ее исследованиями собственного тела, ее бессонными ночами и жаркими стонами в подушку. Не насмехается, не корчит рожи надменности, Питер целует ее в шею, прихватывает горячую кожу губами, лениво лаская языком и всецело сосредотачиваясь на движении пальцев.       В трусиках у Мишель влажно, раскаленно. Паркер пользуется не до конца сформировавшимся осознанием, что они действительно делают это, в ее квартире, ее спальне, чтобы без лишнего стыда и с огромным смаком водить по клитору средним пальцем, забирать влагу с половых губ и вести ее вверх. Место над клитором — самое чувствительное, Питер уверен, что если надавить на него, обласкать, то Мишель не понадобится и двух минут, чтобы кончить, но тогда удовольствие быстро закончится, а этого парень хочет меньше всего.       Нет, он хочет, чтобы она извивалась под ним, стонала в возбуждении и приближении к краю, чтобы разбивалась и воскресала заново раз за разом, и, когда уже совсем не останется сил, когда ее голос охрипнет от криков его имени, он смог заставить ее кончить так, как она ни разу ни с кем или наедине с собой не кончала.       Поэтому он опирается на локоть, нависает над ЭмДжей, позволяя ей обнять себя свободной ладошкой, и меняет угол, подводя пальцы к промежности.       — Питер, — она трется о него половыми губами, ерзает бедрами, хочет поймать его в себя, а когда не получается, недовольно мычит и делает вдох. И именно на вдохе, заставляя ее красноречиво в онемении раскрыть рот, Питер входит в нее, не скрывая стона.       Непередаваемые ощущения сносят крышу. Гладкие стенки умеренно сжимают, принимают его, отзываются на любое движение и сдают ЭмДжей с потрохами. Питер утопает пальцами в терпком соке, дышит, вдыхает, остро-сладкий аромат, витающий вокруг, и наслаждается откровенно пошлыми, влажными звуками, которые сопровождают толчки.       — Питер, — повторяет ЭмДжей и цепляется за смятую рубашку. Аккуратная грудь покачивается в такт, привлекая внимание, но Питер понимает, что ему не хватит рук ухватиться за все, и, склоняясь до боли в шее от неудобства, он целует ее под ключицей, ведет дорожку языком до небольшого возвышения и мысленно чертыхается, когда не может опуститься ниже.       — ЭмДжей, — просит он на ухо, и она понимает без лишних слов. Скользит ладонью меж их телами, оглаживает костяшками пальцев его грудь и сжимает свою, разрывая фантазию. Ее стенки плотно охватывают пальцы, и Питеру буквально на блюде выносят ее реакцию, то, что ей нравится, и нравится сильнее, когда он сгибает пальцы внутри.       Задевает ребристую поверхность с обратной стороны лобка, простреливает узкую поясницу удовольствием и слышит, как ее ноги сучат по одеялу, как сжимают под напедикюренными пальцами пододеяльник. ЭмДжей тяжело дышит, плавно двигает бедрами, глубоко насаживаясь, и постепенно увеличивает темп, зажмуриваясь.       Она хватает его за шею, прижимает к себе, позволяет уткнуться в пульсирующую жилку губами и улавливать горячие отрывистые вдохи, тогда как Питер разворачивает запястье и получает возможность коснуться клитора.       — Питер! — ее ногти в его волосах. Ее дыхание на его щеке, скуле, она скользит беспорядочными поцелуями по его лицу, отвлекая себя и отвлекая его от откровенных стонов, сжимает сосок сильнее и резко двигает бедрами, раздвигая колени шире. Мишель хватает за запястье, не позволяя сменить положение, трется о его большой палец клитором, кусает судорожно губы и внутреннее сжимается, приближаясь к оргазму.       Толчки все быстрее, агрессивнее, Питер хочет сбавить темп, сделать его мягче, но Мишель неразборчиво цедит сквозь зубы, что убьет его, если он сделает это. В ответ Питер называет ее ненасытной и еще кучей маленьких пошло-милых определений, которые не произносит вслух, скользит губами по виску, тянет аромат с растрепанных кудрей и подводит толчками, языком, собирающим пот с кожи, и бесконечным трением, к краю.       Низ живота изводит истома, Мишель морщится от напряжения, мотает головой и цепляется руками, ногтями за все, до чего может дотянуться. Еще немного, буквально совсем чуть-чуть, чтобы вдохнуть, двинуться вперед и… Питер вытаскивает пальцы, улыбаясь.       Она распахивает ресницы, недоуменно-беспомощно смотрит на него, тогда как он корчит невинно-довольную физиономию и возвращается к легким поглаживаниям половых губ. Мишель задыхается, не может собраться с мыслями, чтобы обматерить его, сказать, что он — чертов террорист-смертник, что она спляшет на его могиле, когда заживо похоронит, елозит бедрами по постели, старается поймать его пальцы вновь в себя, но Питер ускользает, доводя до разочарованного стона.       — Паркер, — тон, не предвещающий ничего хорошего. Она сипит под ним, неспособная пригрозить серьезно, вся взмыленная и бесконечно мокрая, а он счастливо издевается, легко и медленно кружа вокруг чувствительного места над клитором. — Потом наиграешься, предки скоро вернутся.       Выжимает из себя целостный ответ, и тем самым стирает его самодовольство. Еще перед входом в квартиру Мишель сказала, что у них около двух часов на все-провсе, и поначалу Питеру казалось, что времени достаточно, однако подсчитывая сейчас…       — Боже, да! — ЭмДжей выгибается, громко простонав. Пальцы погружаются в нее и возобновляют прерванный ритм, немного рваный, быстрый и заставляющий внутренности сжиматься в предвкушении.       Питер лопочет извинения, отвлекается на мысленный отсчет, но Мишель тянет за рубашку на себя, обвивает шею, горячо целует, проникая языком в рот, дышит, кусает, называет неудачником и задротом, зарывается в его волосы.       Места между телами не остается совсем — они вжимаются друг в друга, трутся, нагреваются и стонут почти одновременно, когда Питер задевает ребристость за лобком. Он задевает еще и еще, вынуждает Мишель стиснуть зубы и сжать сильнее пальцы внутри себя, дернуться в такт и размашисто ответить бедрами, довести Паркера до хрипа. Мишель дышит ему на ухо, кусает за мочку и царапает плечи через ткань, спускается ногтями по предплечьям, желая оставить метки, и ощущает, как комок из нервов в низу живота грозится вылиться во взрыв.       Улыбка на границе с маниакальной, ЭмДжей утыкается носом в чужой висок, елейно, отрывисто, на выдохе, тянет имя и жмурится. Почти, еще чуть-чуть…       — Не останавливайся, — просит она откровенно, и у Питера встает в горле ком. Он едва сглатывает, не подавившись слюной, и повинуется: не ускоряется, не меняет угол — делая все то же самое, толкаясь, ощупывая, целуя, снова, снова, пока…       Мишель взвизгивает, издает звук, который от нее Питер никогда раньше не слышал, выгибается дугой и больно цапает за запястье. Бедра насаживаются инертно, крупно дрожат, он видит, как в ложбинке меж грудей формируется капелька пота, и без малейших колебаний поддевает ее языком. Солоновато-сладкий привкус — он уверен, растрепанная и взбудораженная Мишель сейчас вся такая на вкус, где ни поцелуй.       Она падает обратно на постель — кудрявый беспорядок на голове липнет к телу, лицу, шее, глаза горят похотливой поволокой, пронзают потолок, опускаются, впиваются невидимыми тисками в Питера и переключаются тут же на что-то другое. Грудь вздымается тяжело и при этом коротко, Мишель практически мурлычет, когда он вытаскивает из нее пальцы, полностью залитые ее соком, аккуратно поправляет трусики — такие же мокрые, как и одеяло вокруг: от их пота, от ее желания.       Не рискуя облизнуть перед ней, Питер вытирает ладонь о штаны и устраивается рядом с приходящей в себя Мишель, подкладывая обе руки под щеку и прикидываясь максимально милым, словно последние полчаса жизни Джонс — это натуралистичный сон или температурный бред. Во взгляд возвращается прежняя щенячья преданность, и ЭмДжей не может не ухмыльнуться про себя, закинув устало запястье на горячий и влажный лоб.       — Да уж, Паркер, — в горле скребет Сахара, ей нужна вода. — Хреновая из тебя все-таки модель… — и когда парень недоуменно-обиженно вскидывает брови, Мишель решает дополнить. — А вот любовник неплохой.       Не то чтобы Мишель было, с кем сравнивать, она просто не может допустить, чтобы Паркер возгордился одним-единственным разом. Вот повторит еще-третий с тем же успехом, тогда и поговорят, а пока…       Она вяло хлопает его по плечу — в целом, одобрительно, но все равно больше похоже на издевку, и, делая вдох, через фантастическое усилие и непомерное нежелание вставать, садится на постели. Волосы так и застывают петухами и некрасивыми вихрами, лопатки перечеркнуты поясом лифчика, который она сдергивает с себя и бросает в общую кучу на пол — все равно Паркер видел уже все, что можно и нельзя. А что «нельзя» еще и потрогал, но не суть.       Она перекидывает неприятно липнущие волосы на одно плечо, и Питер борется с желанием утянуть ее обратно на постель, исследовать губами шею и проверить теорию «сладко-соленой Мишель после оргазма» на практике. И, словно прочитав его мысли, Джонс оборачивается к нему с прежней отстраненной надменностью:       — Чего разлегся, еще и одетый? Не помню, чтобы я закончила рисунок и сказала: «Все, Паркер, можешь валить», — и все же ее голос мягче, немного тише, чем обычно. Непривычно. Но Питер все равно повинуется, начинает шевелиться, найдя себя запутанным в одеяле, и постепенно наливается красным — кажется, осознание того, что они сделали, что он сделал, приходит с опозданием.       Но Мишель не издевается. Она потирает шею, как если бы она пыталась сама себя поцеловать в грудь в то время, как ее пальцы активно ее же трахали, и тихо мычит, разминая мышцы.       — Закончим здесь, выкину тебя за дверь и, клянусь, запрусь в ванной часа на два, — признается она, а он хмуро сводит брови на переносице, не понимая. Неужели, настолько хочет смыть с себя его запах и ощущение касаний?       — Зачем на два? — интересуется Питер, и в ответ она смотрит на него, как на идиота.       — Я вроде как ранее открыла тебе тайну человечества, что мастурбируют все? — нажимает на «все» без особого стеснения и ждет, пока до Питера дойдет, отразится мыслительный процесс на лбу и в искривленной линии рта, загорится просветлением в глазах и вспыхнет окончательно ярко-алым на щеках и шее.       — А… оу, — ничего вразумительного, и это ожидаемо. Питер отводит взгляд и не может поверить, что Мишель буквально прямым текстом сказала ему, что после его ухода она пойдет в ванную и будет там… О боже, два часа? Ему срочно надо развивать выдержку. Он читал, что если во время секса умножать простые числа в уме, то это может существенно отсрочить мужской оргазм, и…       — Ты такой придурок, — заключает она не без тени иронии. Улыбается уголком губы, откинувшись на одну руку, и второй поглаживая себя по бедру — чтобы ненароком не взъерошить его кудрявые волосы и не притянуть к себе за шею. Они определенно должны это повторить. Вот только как об этом сказать? — И, напоминаю, что все еще одет.       Она шевелит указательным пальцем, намекая на ворох потрепанной, смятой и задранной одежды и то, что хочет видеть его без нее. Питер несколько раз кивает, вставая на постели на колени, балансируя на пружинящем матрасе, снимает рубашку и уже готовится приступить к джинсам, как лицо вопросительно искажается. Он смотрит на Мишель, и ей приходится хмуро спросить в чем дело. Питер заминается, краснота достигает ушей и начала груди. Что этот извращенец уже себе надумал?       — Ты… — не знает, как подобраться, слизывает поцелуи ЭмДжей со своих губ кончиком языка. — Когда мы… это…       — Проходили третью базу, — заканчивает за него, потому что иначе мямлянье в пояснении, что они, кто они и как Мишель стонала от его рук, займет драгоценные полчаса оставшегося времени. — Что я?       — Ты сказала «потом наиграешься», — бормочет он, и если бы не развитый слух с постоянными практиками подобного рода (распознавания ерунды, которую Питер любит говорить с кашей во рту), то Мишель бы вряд ли услышала. И тем не менее, она услышала, оперившись на вторую руку и про себя подумав, что разговор про повторение напросился сам собой. — Значит ли это, что ты…       — Да, — она не видит смысла скрывать, лениво пожимая плечами. — Было бы неплохо.       — Оу, ясно. Здорово, — на лбу, словно на уличном табло, мелькают извращенные картинки. Питер теряется в представлениях, задерживает дыхание, чтобы ничего не испортить, и не дожидается повторного намека на одежду.       Бляшка ремня оглушительно звенит, и Мишель закусывает губу, наблюдая, как джинсы скатываются по крепким ногам, как боксеры накрывают собой ковер. Она оценивает размеры с другим отношением и мысленно прикидывает, какие презервативы ему подойдут, но в выражении лица остается невозмутимой, отстраненной.       Отстраненно берет планшет с незаконченным рисунком со стола, не удосужившись одеться или что-нибудь накинуть поверх голого тела, отстраненно завязывает кудрявый хаос в пучок и берет в руки карандаш. Она отстраненно скользит по его телу взглядом, отрисовывает на бумаге формы, выражение, корректирует позу и даже отвешивает колкость.       Но когда остается в квартире одна, Мишель бросает невидимую маску на пол и запирается в ванной на замок. Прислоняется затылком к двери, вдыхая аромат геля для душа, который Питер умудрился не закрыть, нотки, присущие самому Паркеру и не исчезающие даже после дважды принятого душа. И воссоздает в фантазии его постыдный побег и еще более постыдную мастурбацию.       Его эмоции, чувства, лицо в момент яркого оргазма — все отзывается внутри Мишель волной, от самой макушки до кончиков пальцев ног, и сосредотачивается в определенной точке, куда Джонс направляет руку.       Сдавленный стон, возможно Мишель расскажет Питеру об этом — чисто посмотреть на реакцию, посмеяться, а может поддержать через издевку.       Ведь в этом нет ничего плохого. В конце концов, мастурбируют все.       И она — не исключение.