Пицца с ананасами

Хёнджин не понравился Джисону с первой же встречи. Слишком красивый, слишком вежливый, весь какой-то зефирный, еще и губы эти. Казалось, что он просто идеален во всем, лишний раз напоминая Джисону о его собственных несовершенствах, и это больно било по хрупкой гордости. Настолько, что Хан, по эмоциональному развитию находясь на уровне третьеклассника, без каких-либо объяснений и угрызений совести вешает на новенького ярлык врага. Хёнджин не слепой, от Джисона бессмысленным детским соперничеством за версту несет, и он злится на такую явную несправедливость, но вызов принимает. Потому что дал себе слово ни под кого не подстраиваться. Потому что никакая завистливая белка не выгонит его из команды, в которую он так стремился попасть. Взаимная молчаливая неприязнь растет с каждым днем, с каждым высокомерным взглядом и язвительным комментарием, пока однажды, наконец, не взрывается оглушительно посреди репетиции, забросав горящими осколками всех присутствующих. — Ты опять неправильно делаешь. Неужели так сложно? Репетиция не клеится с самого начала, все устали, всем тяжело, но никому и в голову не приходило искать виноватого. Внезапно раздраженный чужой безответственностью Хёнджин, однако, не церемонится и долго слова не подбирает. — Ты всех подводишь. Он не целится, но попадает с удивительной точностью. Слышать упреки в свой адрес Джисон привык, но слышать их от Хёнджина — все равно, что пропустить пощечину на глазах у всех. После обмена взаимными оскорблениями Джисон выбегает из зала в слезах, а их бессмысленная вражда теперь переходит на новый уровень: с криками, драками, сбитыми в кровь костяшками пальцев и угрозами исключения от Чана, которые оба игнорируют. Воздух вокруг них горит, искрится, их бы держать друг от друга на безопасном расстоянии и желательно под замком, повесив табличку «Огнеопасно». Джисона в Хёнджине раздражает все: его губы, длинные ноги, родинка под глазом, смех, запах его одеколона, как он откидывает пряди со вспотевшего лба, как нервничают и хихикают девушки из стаффа, когда он к ним обращается. Хёнджина в Джисоне раздражает сам Джисон, и то, что из-за этого тощего шумного недоразумения он почему-то полностью теряет голову и опускается до уровня инстинктов. Эти самые инстинкты руководят им, когда после очередного выяснения отношений Джисон оказывается прижатым к холодной бетонной стене где-то в глубине цокольного этажа. Волосы взлохмачены, разбита губа, из-под съехавшего ворота футболки торчат худые ключицы, он смотрит с вызовом и шипит что-то обидное, злое, но Хёнджин чувствует его бешено колотящееся сердце и взволнованно дрожащие плечи под своими пальцами. Да, они совершенно точно и искренне ненавидели друг друга, но одна лишь ненависть не может так кружить голову и затуманивать мысли, одна лишь неприязнь не жжет внутренности так, что хочется сбежать и не чувствовать вообще ничего. Хёнджин понимает это, когда слышит сбившееся, тяжелое дыхание Джисона после их вынужденной совместной тренировки и отчего-то покрывается мурашками. Джисон же ловит себя на том, что слишком часто смотрит на чужие руки и почему-то получает разряд тока, когда эти руки по любой причине до него дотрагиваются. Когда горящий взгляд Джисона невольно задерживается на чужих губах и возвращается обратно, у Хёнджина окончательно срывает все предохранители. Джисон вырывается, мычит протестующе и безуспешно пытается убрать руку, сжимающую шею, а Хёнджина несет, он целует наглее, по-злому, сильнее вдавливая в колючую, шершавую стену. Губы у Хана податливые и мягкие, в противовес словам, которые он обычно ими произносит, и Хёнджину хочется искусать их в кровь. Во всем Джисоне есть что-то такое, что хочется сжать крепче, сломать, подчинить себе, присвоить. Хёнджин мажет губами по щеке и спускается к шее, и Джисон на секунду забывает, как дышать. Он цепляется за чужие плечи и рвано выдыхает, когда по тонкой коже медленно, пошло скользит язык, и вдруг больно смыкаются зубы. Хёнджин умеет мстить, и Джисон в полном размере расплачивается собственной шеей за все синяки и ссадины, когда-либо красовавшиеся на его лице. Джисон злится, смелеет, трётся бедрами нагло и прижимается ближе, но взаимное безумство прерывают чьи-то шаги, и приходится бежать. После они не разговаривают об этом, и делают вид, что ничего не было, да и быть не могло. Пока ненадолго не остаются в комнате одни. Потом — ночью на лестничной площадке. В туалете. Дома у родителей Хёнджина. В раздевалке. В студии, заведомо вырубив все камеры. Во время поездок, выгнав из номера Чонина. Они тонут, захлебываются друг в друге, наконец-то найдя выход агрессии, и тщательно скрывают свой маленький секрет от всего остального мира. — Наконец-то вы помирились. Оба вежливо улыбаются, избегая смотреть друг другу в глаза. Хёнджина в Джисоне раздражает все: его шутки, безразмерные футболки, худые бедра, вечно приоткрытый рот, как он смотрит вызывающе, приподняв подбородок, каким тонким и жалобным может становиться его голос, когда они остаются вдвоём. Джисона в Хёнджине раздражает сам Хёнджин и то, насколько глубоко и бесповоротно он погряз в этом тупом Хване, как муха в сиропе.