Пицца с ананасами

Их болезненная, нездоровая одержимость друг другом, казалось бы, начинает затухать уже через несколько месяцев, так же быстро и непредсказуемо, как и вспыхнула. Джисон знает все о Хёнджине, Хёнджин знает все о Джисоне, и этого достаточно, чтобы их даже можно было назвать близкими друзьями. Но Хёнджин соврет, если скажет, что его рука на чужом бедре — обычный дружеский жест, а Джисон соврет, если скажет, что у него не учащается пульс, когда рука словно невзначай скользит чуть выше. — Прекрати. Хёнджин только тихо усмехается, но руку убирает. Они лежат на кровати Сынмина, о чем тот, конечно, еще не знает, и смотрят каждый в свой телефон. Через пару минут рука возвращается обратно. Джисон усиленно игнорирует. Игнорировать становится сложнее, когда пальцы сжимают крепче, по-свойски. Когда лицо Хёнджина нагло маячит сверху, а в нос ударяет его одеколон и жар, Джисон раздраженно цыкает и отбрасывает телефон куда-то на другой край кровати. — Что ты от меня хочешь? — Не знаю, — Вторая рука отправляется под футболку, и его непроизвольно выгибает от горячих пальцев на коже, — А что ты можешь предложить? Хёнджин улыбается сладко-сладко, и Джисона тошнит от этой сладости и настойчивых рук. — Могу вот это предложить, — перед наглым носом оказывается кулак. Хёнджин не успевает решить: бросить в ответ что-то остроумное или просто молча и как можно больнее прижать Джисона к кровати, ведь он, зараза, напрашивается, — у двери слышится шарканье ленивых ног, и в следующую секунду в проем просовывается голова Минхо. — Мы тут собрались заказать пиццу... — Я буду мексиканскую, — Хван резко отстраняется и встает, попутно швырнув первую попавшуюся подушку в лицо Джисону: в качестве отвлекающего маневра и просто так, потому что захотелось. Но Минхо, кажется, и не заметил, где были руки Хёнджина секунду назад, и почему у Джисона такие красные щеки. — Я не спрашивал, какую ты будешь. Помогите мне объяснить Феликсу, что пиццу с ананасами едят только дети или извращенцы. — Что плохого в пицце с ананасами? — подушка возвращается к отправителю, и недовольный лохматый Джисон тоже сползает с кровати, — Мне нравится. — Вот об этом я и говорю. Минхо покидает комнату с невозмутимым видом, Хёнджин ржет, а Джисон пытается понять, кем его сейчас назвали — ребенком или извращенцем. «Пицца с ананасами, значит. Кто бы сомневался», — думает Минхо, и непроизвольно улыбается. — «Мило». «Мило», — думает Минхо, когда Джисон нечеловеческим голосом визжит на всю общагу и одновременно лупит несчастного таракана всем, что попадется под руку, но каждый раз промахивается; после чего во всеуслышание заявляет, что не может тут больше жить, и демонстративно уходит собирать вещи. «Мило», — думает Минхо, когда Джисон с заспанным, отекшим лицом и сбившимися в кучу волосами заваливается на кухню в два часа ночи и ест торт прямо из коробки, усевшись возле холодильника, и только на следующий день вспоминает, что этот торт они собирались подарить Чонину. «Мило», — думает Минхо, когда Джисон до слез смеется с самой тупой комедии, которую они когда-либо смотрели, и в приступе смеха проливает колу на себя и Сынмина, после чего тот отправляет его в угол думать о своем поведении, и провинившийся покорно стоит там до конца фильма. «Да почему же ты такой милый?», — хочет закричать Минхо, когда Джисон случайно ловит на себе его взгляд и тут же в ответ улыбается так открыто и светло, что хочется кричать, плакать, топать ногами и надавать ему по лицу, чтобы никогда так больше не делал, но Минхо просто молча отворачивается. Своей способностью скрывать эмоции Минхо, наверное, даже гордится. Как действительно профессиональный и опытный танцор, контролирующий каждую мышцу своего тела, он научился управлять и лицом, и эмоциями, и чувствами настолько хорошо, что это вошло в привычку. Минхо привык ничего не чувствовать. Естественно, о том, чтобы вот так просто взять и влюбиться, не могло быть и речи. Поэтому, когда внутри Минхо загорается что-то с пометкой «Хан Джисон», он по инерции комкает это и запихивает как можно глубже, даже не осознавая. Потому что просто так привык. То, что Джисон кажется ему самым очаровательным существом на земле, Минхо, не долго думая, списывает на возраст. Хан для него — «младшенький», практически макнэ, еще и щечки дует так забавно. Его хочется доставать, обнимать, надоедать, держать за руку и еще раз обнимать, но малейшее прикосновение к Джисону почему-то неизменно вызывает короткое замыкание в районе диафрагмы. Минхо винит в этом изжогу и приказывает подсознанию заткнуться. Когда при заселении в отель их определяют в одну комнату, все в шутку сопереживают Минхо, хлопают по плечу и желают удачи, а он лишь подыгрывает и корчит лицо, убитое горем. Джисон поддерживает развернувшееся представление, дует губы и лезет драться с каждым, кто нелестно отзывается о его качествах в роли соседа, а Минхо украдкой вытирает вспотевшие руки. В номере Джисон первым делом падает на кровать лицом вниз, не потрудившись даже снять обувь. Минхо бросает сумки на пол и ложится с ним рядом, как можно ближе к другому краю. — Я рад, что мы в одной комнате, хён, — бубнит голос в подушку. — Я — нет. Минхо не врет. Он действительно был бы рад оказаться в номере с кем-нибудь другим. С кем угодно, но не с ним. Находиться рядом с Джисоном, когда вокруг еще куча других людей, Минхо привык. Остаться же совершенно наедине — страшно, неизвестно. Слишком рано. — Я действительно хороший сосед, — зачем-то оправдывается Джисон, — Я не храплю ночью. — Потому что просто не спишь? Джисон смеется и потягивается вальяжно, всем телом. Минхо старается не смотреть туда, где задирается футболка. — Неправда. Если честно, я бы уже сейчас лег спать. Устал жутко. — Я тоже. От тебя. По итогам партии в камень-ножницы-бумага Джисон отправляется в душ первым. Заскучавший Минхо успевает сделать десяток фотографий с дурацкими фильтрами и почти досмотреть получасовую подборку смешных видео про котят, когда тот, наконец, выходит. «Слава богу, одетый» — зачем-то непроизвольно думает Минхо, но вслух говорит другое. — Если будешь так долго стоять под водой, у тебя кожа вся сморщится и отсохнет. — Я даже без кожи буду красавчик. Минхо оставляет этот комментарий без ответа и продолжает смотреть в экран. Джисон без разрешения усаживается рядом и кладет голову ему на плечо. — Что смотришь? Включи что-нибудь смешное. Волосы Джисона пахнут дешевым гостиничным шампунем и мокро, холодно щекочут шею, а от тела после горячего душа чуть ли не идет пар — контраст безумный. Минхо каменеет и боится шевельнуться, поэтому Джисон самостоятельно отбирает у него телефон и включает что-то свое. Когда экран ненадолго темнеет, Минхо понимает, что через отражение смотрит на Джисона, и в панике начинает считать до десяти. — У тебя так сердце стучит, хён. Капля, стекающая с волос Хана по шее и дальше, под футболку, становится последней каплей терпения Минхо. Надев свою самую безразличную маску, он отбирает телефон и резко встает с кровати, не задумываясь, что это может выглядеть странно — лишь бы сбежать отсюда побыстрее. Неожиданно потеряв опору, Джисон падает на подушки и смотрит недоуменно своими круглыми беличьими глазами. — Я прогуляюсь немного перед сном, — Минхо чуть ли не бегом доходит до двери, пока ему вслед не посыпались вопросы, — Спокойной ночи заранее. Оказавшись на свободе, он напряженно выдыхает, трясет головой и хлопает себя по щекам. «Заболел я, что ли?» — недовольно думает Минхо и трогает лоб. Болеть не хочется, у них график сейчас загруженный. Он идет по пустым коридорам интуитивно, но надеется, что в конце-концов дойдет до столовой. За одним из поворотов Минхо, наконец, вместо однообразных грязно-бежевых стен находит лестницу, а рядом — неловко топчущуюся высокую фигуру. — О, — Хёнджин встречает знакомое лицо с видимым облегчением, — Что делаешь? — Гуляю, — Минхо сообщает это таким тоном, будто они встретились в парке, а не в коридоре отеля. Хёнджин делает вид, что это абсолютно нормальный ответ. — Я заблудился, — он виновато улыбается и поправляет кепку, — Ходил поесть, а теперь не могу найти наш номер. Минхо не удивляется — у Хёнджина действительно проблемы с ориентацией. У самого Минхо ситуация обстоит не лучше, поэтому он просто указывает рукой туда, откуда только что пришел. — Наш с Хани номер где-то там, 252-й. Это единственное, что я знаю. Помогло? Хёнджин улыбается шире. — Да, спасибо. Объяснив в ответ, как добраться до столовой, Хёнджин уходит в указанном направлении, попутно набирая кому-то сообщение. «Я знаю, что ты один. Если не откроешь, я выломаю дверь». В полупустой, пропахшей супом столовой Минхо долго делает вид, что не замечает, как с одного из столиков ему активно машет рукой Чанбин, но в итоге все равно подсаживается к нему. — Почему ты не помахал в ответ? Я же как идиот выглядел. — Не хотел, чтобы кто-то подумал, что мы знакомы. И ты всегда как идиот выглядишь. — А ты разве не на диете, хён? — А малыши разве не должны спать в это время? Повседневная перепалка с Чанбином действует, на удивление, успокаивающе. Да и сам Чанбин в обычной жизни кажется таким спокойным и рассудительным, словно всегда знает, как поступить, и Минхо даже немного завидует. Но только немного. — Ты от Хана сбежал? Минхо сжимает палочки чуть крепче. — Почему ты так думаешь? — Ну, я бы точно сбежал. Он слишком шумный. Любит есть прямо в постели, и обязательно что-нибудь в шуршащих упаковках. Музыку громко включает. В душе не пел еще? От представленной картины у Минхо в голове снова проносится навязчивое «Мило». — В душе не пел, слава богу. — Повезло. Они сидят еще немного, разговаривая о малозначительных вещах и перебрасываясь шутками, которые посторонние люди сочли бы обидными. Доев наконец щедрую порцию свинины, над чем Минхо пошутил уже дважды или трижды, Чанбин встает из-за стола первым и желает спокойной ночи. — Чанбини, — окликает Минхо, когда тот уже почти уходит, — У тебя бывает такое, что с человеком как-то некомфортно общаться и находиться рядом? — Даже не знаю, — Чанбин задумчиво чешет затылок, не понимая, почему Минхо вдруг вздумал спрашивать у него совета, — Если мне что-то не нравится, то я с этим человеком и не общаюсь. А чего вдруг? Тебе некомфортно с Джисоном? — Что? Нет. С тобой. Чанбин закатывает глаза и выходит из столовой. Когда Минхо заходит в номер, сидящий на кровати Джисон почему-то вздрагивает от неожиданности. — Ой. Хён. — Нет, английская королева, — на автомате бросает Минхо, — Я думал, ты уже давно спишь. Жаловался же, что устал. — А, да. Уже собирался. Решил тебя дождаться. Джисон улыбается ломано, затравленно, а опустевший взгляд и нервные, резкие прикосновения к шее, сережке и волосам выдают его с головой. Что-то случилось. — Зачем? Чтобы я тебе сказку на ночь рассказал? Саркастичный комментарий остается без ответа, а Минхо замечает покрасневшие глаза и искусанные губы, и то, какой внезапно крошечной кажется сгорбившаяся фигура на кровати. — Неужели ты, — старший притворно удивляется и даже прикрывает ладонью рот, — боишься засыпать один? Темноты боишься? Монстров под кроватью? Джисон вдруг выходит из транса, несколько секунд осмысляет сказанное и активно кивает головой. — Да. Да, боюсь. Очень. Минхо запихивает очередное «Мило» куда-нибудь подальше, лохматит волосы Хана и заботливо накрывает его одеялом с головой, перекрывая доступ к кислороду, на что тот возмущенно вопит и пинается. Джисон так и не уточняет, чего именно он боится: одиночества, темноты, Хёнджина, чьи прикосновения еще отзываются синяками по всему телу, или себя самого.