Пицца с ананасами

На звук открывающейся двери Чан реагирует незамедлительно и перехватывает нарушителей спокойствия уже в гостиной. Джисон, надеявшийся незаметно прокрасться в свою спальню, как провинившийся подросток мимо матери, пытается спрятаться за спиной Минхо, но тот с невозмутимым лицом и без капли сочувствия выталкивает его вперед. От вида стремительно приближающегося Бана, Джисон начинает реветь как-то непроизвольно, а не в соответствии с их планом: от страха, чувства вины, усталости и просто по инерции. — Прости-прости-прости, — зажмурившись, тараторит он, пока его вдруг неожиданно не сжимают в объятиях так, что аж несколько суставов щелкают. — Слава богу, ты вернулся, — Чан обнимает еще крепче, что казалось невозможным, — Почему ты не отвечал? Хёнджин все рассказал: что это все была его идея, что ты тут не при чем. А я тебя обвинил несправедливо, прости пожалуйста. Ты ведь из-за этого сбежал? Ты такой грустный был эти дни. Джисон в шоке открывает глаза и не знает, что на это ответить. За свои проступки он ожидал чего угодно, но не ответных извинений, а Чан, кажется, искренне считает себя виноватым. Бегающий растерянный взгляд переходит с Минхо, удивленного не меньше, на сидящего на диване Хёнджина. Тот в ответ на немой вопрос лишь неловко улыбается и, замявшись, отводит глаза. Он сделал то, что должен был. Он ведь действительно был виноват. Джисон благодарно подстраивается под предложенную легенду. — Да… Да, из-за этого. Чан хватает его лицо обеими руками и снова начинает извиняться. — Только не делай так больше, хорошо? — кажется, он тоже вот-вот заплачет, — И ты, кстати, все равно под домашним арестом. Я тут чуть не умер. Как ты его нашел? Чан прижимает голову Джисона к груди, а его внимание, наконец, переключается на Минхо, который устал смотреть на слезливую сцену и плюхнулся рядом с Хёнджином на диван. «По велению сердца» — едва слышно комментирует тот, на что получает пяткой по голени и на всякий случай отсаживается подальше. — Да я и не особо искал, — отстраненно отвечает Минхо и пожимает плечами, — Он сам нашелся. Чана такой неконкретный ответ, возможно, и не устраивает, но он все равно возвращается к Джисону и взаимному обмену извинениями и причитаниями. Минхо утомленно опускает голову на спинку дивана и прикрывает глаза. Невозможно описать, как он устал за все эти дни. Единственное, чего он хочет — лечь, просто лечь и надеяться, что в этот раз сможет заснуть. Хёнджин видит этот образ мученика и сочувственно усмехается. — Удачи. Минхо нехотя разлепляет глаза. — С чем? Вместо ответа Хёнджин кивает в сторону сентиментального дуэта, имея в виду, естественно, одного конкретного человека. Минхо лениво поворачивает голову и долго смотрит в указанном направлении. Отекший, раскрасневшийся Джисон бурно извиняется за мокрые пятна на рубашке Чана и в целом за свое поведение, громко высмаркивается в предложенную проходящим мимо Сынмином салфетку, после чего рассеянно отдает ее обратно в руки, приводя того в немое бешенство. «Мило», — думает Минхо. «Мило», — думает Хёнджин, когда Сынмин, ни разу не поморщившись, запихивает мокрую салфетку Джисону за шиворот и просто уходит, игнорируя его вопли. Чан крепко сжимает младшего последний раз, приподняв над землей, и, наконец, отпускает. Изрядно помятый, но довольный Джисон вытирает глаза и замечает взгляд Минхо. — Чего смеешься? — Я не смеюсь. — Ты сидишь и улыбаешься уже минут пять, как дурак. Минхо тут же возвращает лицу каменность. — А у тебя глаза скукожились, и вообще ты на пельмень похож. В эту ночь у Минхо, наконец, получается уснуть.

***

Он просыпается уже далеко за обеденное время, благополучно проспав все будильники, и не сразу может определить, где находится, какой сейчас год и приснилось ли ему все вчерашнее. Благодаря эмоциональным горкам и регулярному отсутствию нормального сна Минхо отоспался крепко и на несколько недель вперед, но вряд ли будет снова применять этот метод. В общежитии непривычно тихо и пахнет солнечным светом и пустотой. Зевая и потягиваясь, Минхо лениво шаркает на кухню в поисках еды и живых людей, но не находит ни того, ни другого. — Есть кто? — как можно более громко уточняет он посреди гостиной, не ожидая положительного ответа. — Какого дьявола ты здесь шумишь? Из комнаты выглядывает такой же заспанный и лохматый Джисон. — Где все? — Минхо деловито заходит в комнату, но там больше никого не оказывается. — Ушли обедать куда-то, — Джисон заворачивается в одеяло и вываливается в гостиную прямо в нем, на ходу подбирая подол, — Тебя не стали будить, ты так сладко спал. — А ты? — Так я же под домашним арестом. — И я смотрю, активно этим пользуешься. На довольном лице Джисона, которому дали уважительную причину лениться, ни капли стыда. Он устраивается на диване в коконе из одеяла и невербально ждет, когда Минхо сядет рядом, но тот не особо спешит. Находиться рядом с Джисоном неловко, в голову настойчиво лезут воспоминания о предыдущем дне, которые еще нужно осмыслить, дать настояться и решить, как жить дальше. Минхо в очередной раз не знает, как себя вести. Но сонный, закутанный в одеяло Джисон выглядит так уютно и — мило, — что это уже не имеет никакого значения. — У нас еды нет, кстати, — сообщает тот, не переставая зевать, — Поэтому они и ушли. — Да, я уже понял. В животе у обоих урчит почти синхронно. — Закажем что-нибудь? Минхо все-таки плюхается на диван, открывает приложение доставки и принимается листать меню. Одеяльная куча подползает ближе. — Я бы пиццу съел, — предлагает куча. — С ананасами? — с улыбкой вспоминает Минхо, на что Джисон театрально морщится. — Фу, нет. Ее же едят только дети и извращенцы. — Мне нравится. Под прямым, долгим и неожиданно теплым взглядом Джисон краснеет и глубже зарывается в одеяло. Они все еще говорят про пиццу? — Тогда, — бубнит голос, — Тогда мне тоже нравится. Но только если тебе нравится. — Очень. И делай с этой информацией, что хочешь. Очевидно, не про пиццу. — Мне тоже, — наконец коротко отвечает Джисон. Из кокона теперь торчит лишь лоб. Минхо, ни секунды не раздумывая, повинуясь какому-то ребенку внутри себя, быстро прикасается губами к этому лбу и тут же отстраняется обратно. — Это что? — высовывается удивленная голова. — Вчера ты меня первый поцеловал, — на ходу придумывает Минхо, не отрываясь от экрана телефона, чтобы не показать волнения, — Сегодня моя очередь. Джисон вопит что-то нечленораздельное и на эмоциях лупит ладонями диван. Закончив с этим, он лезет обниматься, несмотря на ленивое сопротивление, и в итоге просто виснет на Минхо, пока тот все еще пытается оформить заказ.

***

«Он не может, не умеет быть один», — почему-то звучит в голове голос Чанбина, когда Джисон в слезах цепляется за чужую куртку, не в силах в одиночку справиться с заветной фразой «Первое место — Stray Kids». Минхо беспомощно смотрит на вздрагивающие плечи и несколько раз падает и разбивается вдребезги, с огромным трудом сдерживаясь, чтобы не наплевать на все, не перебежать через толпу, не прижать к себе. Конечно, у него будет время за сценой, но это — потом. Сейчас, в самый важный и ценный для Джисона момент, когда возле него должен стоять Минхо, по иронии судьбы оказывается лишь Хёнджин. «Если тебя не будет рядом слишком долго, пустота заполнится чем-то другим» — снова звучит настойчивое, жестокое эхо, но теперь неизвестно, кому оно принадлежит: все еще Чанбину или уже самому Минхо, — «И с большой вероятностью это снова будет Хёнджин. Или кто-то хуже». Видя, как смыкаются тонкие дрожащие руки на чужой спине, как чужие пальцы успокаивающе гладят по волосам и вытирают слезы, Минхо принимает самое простое и, как ему кажется, единственно верное решение. Просто всегда быть рядом.