Пицца с ананасами

С той самой секунды, как Минхо вывалил на Джисона свои чувства и просто трусливо сбежал, даже не взглянув на выражение его лица, внутренний голос сменил свою пластинку на «Ты умудрился сделать хуже. Молодец», и без устали напоминал об этом каждый раз, как младший появлялся в поле зрения. Оставшись без панциря, открытый и незащищенный Минхо теперь просто чувствует боль в сотню раз сильнее, чем раньше. Никакой обещанной легкости, розовых лепестков и сладкого привкуса влюбленности — лишь боль, боль и боль: тупая, режущая, колющая, на любой вкус и цвет. Конечно, он и не ждал взаимности, он вообще ничего не ждал, но то, что Джисон буквально в ту же ночь предпочел Хёнджина, по ощущениям было равно свободному падению прямиком на острый каменный утес. Значит, будет уроком на будущее. Трудности ведь закаляют, так? Минхо обещает себе, что больше никогда не влюбится. Видеть Хёнджина не так тяжело — лишь раздражает немного, не более. В конце-концов, это не его вина. Да и Джисон не виноват, если подумать. В своих страданиях Минхо целиком и полностью винит себя: за слабохарактерность, несдержанность, эмоциональность, и стойко терпит наказание. «Посмотри, что ты сделал сам с собой. Посмотри и сделай выводы». К вечеру в общежитии начинает нарастать беспокойство. Виноват в этом либо Чан, с озабоченным видом расхаживающий из комнаты в комнату, либо Джисон, которого никто не видел и не слышал уже несколько часов, что было, мягко говоря, непривычно. Пересекая гостиную в сотый раз, лидер, наконец, замечает на диване две фигуры. Фигуры сидят как можно ближе к противоположным краям, едва не забравшись на подлокотники, и упорно делают вид, что не замечают друг друга. — Минхо, — одна из фигур оборачивается, — Ты, случайно, не знаешь… Чан с подозрением косится на Хёнджина и переходит на заговорщицкий тон. — Там… Ну, ты понял, где, — по лицу Минхо очевидно, что не понял, — Ну, в тайничке. Не хватает одной бутылки. Ты не брал? — Нет, зачем мне? — он не разделяет беспокойства, — Может, менеджер взял? — Да я уже всех расспросил, — Чан нервно барабанит пальцами, не замечая, что стучит по плечу Минхо, от чего тот недовольно морщится, — А Джисона не видел? Он не отвечает ни на сообщения, ни на звонки. Приступ боли. — Нет. — Что-то у меня плохое предчувствие, — признается лидер, напоследок еще раз крепко сжимает плечо и уходит. Минхо в ту же секунду забывает об этом разговоре и возвращается к экрану телефона, но теперь перед ним возникает Хёнджин. Он опасливо смотрит туда, куда ушел Чан, и почему-то выглядит почти так же обеспокоенно. Минхо это раздражает. — Хён. Можно тебя на секунду? Минхо искренне не понимает, почему всем вдруг приспичило его беспокоить, закатывает глаза и лишь удобнее устраивается на диване, не планируя сдвинуться с него ни на сантиметр. Особенно, если об этом просит Хёнджин. Тот, однако, продолжает настойчиво маячить перед глазами, и Минхо обреченно следует за ним в первую попавшуюся пустую комнату. Чертов материнский инстинкт. — Ну? — коротко спрашивает он, когда Хёнджин в очередной раз осматривается и закрывает дверь. — По поводу того, что сказал Чан… — Ты взял? — Нет, — Хёнджин мотает головой, — Я даже не знаю, где вы их прячете. Но Джисон знает. Кажется, Минхо придется до конца дней существовать на обезболивающих, если даже одно только имя будет так прошибать его насквозь. — Я сказал ему кое-что… неприятное, — Хёнджин мнется, подбирая слова, — Он мог не совсем адекватно на это отреагировать. Минхо измученно облокачивается на дверь и закрывает глаза. — И? Я тут при чем? — Ну, меня он точно не захочет видеть, — намекает Хёнджин, и Минхо с шумом втягивает воздух. — Предлагаешь мне бежать и искать его? — происходящее раздражает настолько, что становится до истеричного смешно, — С чего вдруг? Разбирайтесь сами в своих отношениях, или что там у вас. Оставьте меня в покое. Просто отстаньте от меня уже. — Пожалуйста, хён, — Хёнджин, кажется, искренне беспокоится, но Минхо не верит ему ни капли, — Я не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось. — Или не хочешь чувствовать себя виноватым, если что-то случится? — А это настолько плохо? — Хёнджин нехотя защищается, — Да, не хочу. И просто переживаю, правда. Можешь не верить, мне все равно. Сейчас я прошу не ради себя, а ради него. Пожалуйста. У Минхо тоже нет никакого желания пререкаться с Хёнджином. Особенно, когда Джисон в этот момент, возможно, действительно нуждается в помощи. — Напиши, если он вдруг вернется сюда, — посомневавшись еще немного для вида, Минхо отдает указания и накидывает чью-то первую попавшуюся куртку, — Или если Чан окончательно забьет тревогу. Хёнджин кивает, одними губами шепчет «Спасибо» и провожает его обеспокоенным взглядом. По словам Хёнджина, последний раз они виделись в агентстве, поэтому Минхо начинает поиски оттуда. Во всех ближайших кафе, где подают кофе со льдом, следы присутствия Джисона не обнаруживаются, и он заходит в здание компании. Поддавшись мрачным мыслям, Минхо на всякий случай первым делом проверяет кабинки туалетов и крышу, но снова безрезультатно, что к счастью. Уже порядком запыхавшись от бесцельной беготни, он, наконец, останавливается возле двери в звукозаписывающую студию и винит себя, что не пришел сюда сразу. Когда Джисону плохо — он пишет, до этого можно было догадаться. «Если не здесь, то я даже не знаю, где», — думает Минхо, с опаской открывает дверь и заходит в полутемную комнату. Бинго. Видеть обычного Джисона — уже больно. Видеть Джисона зареванного, потерянного и, очевидно, отвратительно пьяного — больно вдвойне. Он сидит на полу, видимо, не добравшись или попросту скатившись с дивана, и в полной тишине, нарушаемой лишь судорожными всхлипываниями, смотрит перед собой. Появление Минхо он замечает только тогда, когда тот резко отбирает из слабых рук полупустую бутылку. — Ты вообще на ошибках не учишься? — Мое существование — уже ошибка, — мрачно усмехается Джисон в перерывах между всхлипами, — Как ты меня нашел? — Бегал по всем местам, где ты мог быть, — честно признается Минхо. — Правда? Он спрашивает это с какой-то детской, наивной надеждой: что о нем беспокоятся, что его действительно искали, что он кому-то нужен. Вместо ответа Минхо просто садится рядом. — Виски? — он крутит бутылку в руках, — С каких пор ты пьешь виски? — Не знаю, я не разбираюсь, — Джисон вытягивает затекшие ноги, — Взял, что было. Заранее взял. Знал, что пригодится. Он внезапно всхлипывает громче и с трудом сдерживает вновь подступающие слезы. Минхо еще не в курсе, так что пора сообщить ему последнюю новость. — Он меня бросил. В первый раз сказав это вслух, прочувствовав весь смысл, Джисон раскалывается снова, задыхается, захлебывается и едва не начинает выть в голос. «Кое-что неприятное, значит», — вспоминает Минхо слова Хёнджина. Не в силах смотреть на развернувшуюся картину, он молча возвращает Джисону бутылку и тот, морщась, делает несколько крупных глотков. — Я вообще не люблю пить, — откашлявшись, признается он, — Мне запах не нравится. Просто думал, что так будет легче. — И как, легче? Джисон разочарованно мотает головой и тяжко вздыхает. — Тогда давай-ка уберем это подальше. Пока Минхо встает и убирает бутылку на стол, Джисон собирается с силами и уже готовится высказать все, что треплется в его нетрезвой голове. Хочется поделиться накопившимися и уже начинающими подгнивать мыслями с кем угодно, хоть Минхо явно не самый лучший вариант для таких разговоров. — Я ведь его не любил даже, — от такой неожиданной новости Минхо, уже возвращавшийся обратно на пол возле дивана, спотыкается, — Он же мне вообще не нравится. Но я не понимаю, почему мне тогда так… так… — Дерьмово, — подсказывает Минхо. Он грустно кивает и шмыгает распухшим носом. — Может, он был прав, — Джисон упорно не произносит имя Хёнджина вслух, используя исключительно обезличенное «он», — Может, я действительно просто был зависим. — Не понимаю, — честно признается Минхо, — Извини, ты просил не лезть, но я до сих пор не понимаю. Кто вообще в здравом уме будет цепляться за такие отношения? Джисон не знает. Он честно думал об этом, особенно эти пропитанные спиртом последние несколько часов, и так и не нашел однозначный ответ. Для этого нужно копать всего себя слишком глубоко, где обитают самые загнанные и голодные демоны, к которым лучше не приближаться. Но Минхо ждет, и Джисон начинает рассуждать вслух, на ходу. Он пытается собрать пьяные мысли в одно связное предложение, а в результате выдавливает лишь разрозненные, необработанные короткие фразы, из которых смысл нужно выискивать под лупой. — Я боюсь, — он срывается и пытается начать заново, — Боюсь остаться один. А тут — он. Обо мне кто-то думал, я был кому-то нужен, пусть даже так… неправильно. На остальное было плевать. Джисон подтягивает колени к себе и как будто моментально уменьшается в размерах. — Даже когда все зашло слишком далеко. Я боялся, что все закончится. И это было страшнее, чем… все остальное, — он опускает подбородок на колени и смотрит в никуда, — Лучше так, чем одному. Джисон кусает губы, нервно перебирает шнурки на кроссовках, поджимает плечи — крошечный, забитый, одинокий. Минхо вспоминает все: номер отеля, погасшие огни на карусели, крики из зала практики и, наконец, заклеймленную кожу под футболкой. Джисон ломал, уродовал сам себя ради мнимого ощущения нужности. Та боль, которую причинил Хёнджин, не шла ни в какое сравнение с той, что Джисон причинял себе сам. Но дело явно было не только в этом. — Да и я не заслуживаю другого, — он обхватывает колени руками, словно спасаясь от озноба, и пытается улыбнуться, но выходит не очень, — Не всем же быть хорошими и счастливыми, да? Кто-то же должен брать на себя урон. Для равновесия. Я, получается, одним своим существованием поддерживаю баланс. Уже неплохо. Уже для чего-то нужен. Он прячет голову и с трудом выдавливает слова. — Только обидно немного. Несправедливо. Психолог из Минхо не очень хороший, а если точнее — вообще никакой. Он понятия не имеет, что делать, что говорить, как остановить этот бесконечный поток слез и как убедить Джисона, что тот не прав. А Джисон разваливается на глазах, его нужно хватать в охапку и склеивать суперклеем, пока не поздно. Минхо делает это, как умеет. — Бред. Ты несешь полный бред, понял? От неожиданно резкой интонации приглушенные рыдания останавливаются. Из комочка высовывается красное, распухшее мокрое лицо. — Почему? — Потому что ты не прав. Вот и все. Таким неоднозначным обвинением Минхо невольно порождает дискуссию, в которой Джисон принимает активное участие, стремясь доказать свою собственную ничтожность. — В чем я не прав? Разве я могу быть кому-то нужен не в роли доступной забавной игрушки? Разве во мне есть какие-то достоинства, которые можно по-настоящему полюбить? Разве это, — он неопределенно обводит рукой, кажется, всего себя, и снова срывается на рыдания, — можно полюбить? Как это вообще может кому-то понравиться? Минхо смотрит на него, как на идиота, но понимает, что единственный идиот в этой комнате — он сам. Хочется крикнуть «Я же буквально сижу здесь», но Джисон как ни в чем ни бывало продолжает самоуничижительный монолог. — Я отвратителен и снаружи, и внутри. Выгляжу, как кусок говна, ощущаю себя, как кусок говна, — он шмыгает носом и вздыхает, — Веду себя, как кусок говна. Словно в подтверждение своих слов, он встает, пошатываясь, и на ослабевших ногах добирается до стола, забирает многострадальную бутылку и усаживается с ней на диван. — А знаешь, что? Пошло оно все. Джисон доходит до момента, когда жалость к себе достигает своего пика, и на смену ей приходит чистая, искрящаяся наглость и желание показать средний палец миру, который к тебе так несправедлив. Но в первую очередь ему хочется забыться. Выбросить все, перечеркнуть, сжечь, не думать больше ни о чем — мыслей и так слишком много. Он вливает в себя неопределенное количество, даже почти не морщится, и протягивает бутылку Минхо, подсевшему рядом на диван, на что тот отрицательно мотает головой. — Как хочешь, — Джисон делает еще пару глотков, ставит опустевшую бутылку на пол и откидывается на спинку, — Почему ты все время молчишь? Расскажи что-нибудь. Как у тебя дела? Минхо не успевает адаптироваться к такой быстрой перемене настроения, поэтому выдавливает из себя лишь «Не знаю, нормально». Минуту назад Джисон несчастной соплей лежал на полу, ненавидя себя, а сейчас бодрым повседневным голосом интересуется, как дела, и такой контраст пугает. Он всегда был таким, или виноват алкоголь? Это и есть то, что Чанбин назвал хаосом в человеческом воплощении? — Понятно, — равнодушно тянет Джисон и переводит взгляд на Минхо — кажется, впервые за вечер и вообще за последние дни. Он смотрит пристально, насколько позволяет расфокусированный взгляд, бесстыже осматривает с головы до ног, и Минхо становится не по себе. — Ты говорил с Хёнджином, да? — вдруг спрашивает Джисон, — И в глаз ему дал? — Ты же был там, — неохотно отвечает Минхо. Джисон потягивается всем телом, долго, протяжно, чересчур сладко. — Ради меня? Даже не дождавшись ответа, он уже заметно оживляется, подсаживается ближе и заглядывает в глаза, и Минхо приходится поддаться. — Наверное, не знаю. Джисону этого, очевидно, мало. Он поворачивается на диване так, чтобы оказаться лицом практически напротив Минхо. — Из ревности? Бесцеремонный, изучающий взгляд. — Что за вопросы? — Нормальные вопросы. Задумавшись о чем-то, он прикусывает губу и отстраненно водит пальцами по коленке. Не понятно только, почему именно по коленке Минхо. — Хён, — вдруг зовет он, почти шепотом, придвинувшись совсем близко, — Ты сказал, что я тебе нравлюсь. Ты имел в виду в том самом смысле? «А в каком еще смысле ты должен мне нравиться?» — не понимает Минхо, но уточнить не успевает. Джисон, настолько грациозно, насколько это возможно в его состоянии, приподнимается, перекидывает ногу через Минхо и устраивается на бедрах старшего, лицом к лицу. Нагло, смело, словно так и надо. Минхо разом перестает адекватно оценивать происходящее и снова в панике считает до десяти. — Я тебе нравлюсь, хён? — еще раз переспрашивает Джисон, выгибаясь в спине, наклонившись ближе. Вопрос риторический, о чем красноречиво свидетельствует громко, бешено колотящееся сердце Минхо и взгляд, который он боится задерживать на чужих губах. Джисон, в отличие от него, сейчас не боится вообще ничего. Он целует совсем мимолетно и осторожно, чтобы Минхо не умер прямо здесь, что он готов сделать, кажется, в любой момент. От Джисона пахнет алкоголем, отчаянием и похотью, и Минхо чувствует, будто сам неизбежно пьянеет от такой бешеной смеси. Он не знает, куда деть руки, что делать и как продлить эти несколько секунд, как удержать чужие губы на своих еще пару мгновений, когда тот медленно, нехотя отстраняется. Джисон разом осознает всю свою жалость. Он снова не сдержался. — Прости. Я не должен был… Минхо не дает ему договорить и, наконец, берет инициативу на себя, устав раздумывать. Растерявшись всего на секунду, Джисон закрывает глаза и покорно отдается в чужие руки, неожиданно настойчивые и сильные, крепко обхватившие талию. Весь мир разом куда-то пропадает, заглушается, и остается лишь Минхо, его запах, дыхание, губы, язык. Происходящее кажется бредом, сном, но ни один из них не хочет просыпаться. Как путник в пустыне, изголодавшийся Минхо целует жадно, не останавливаясь, не отпуская, словно опасаясь, что Джисон сейчас может просто исчезнуть, как мираж. Джисон никуда не исчезает, напротив, напоминает о своей реальности тяжелым, жарким дыханием и несдержанными постанываниями, когда Минхо опускается к шее. — Слабое место? — улыбаясь, спрашивает тот, на что Джисон лишь утвердительно мычит, не способный к словам, и зарывается пальцами в его волосы. Кто же знал, что поцелуи окажутся гораздо приятнее укусов и синяков. Минхо ведет руками по бедрам, гладит спину под футболкой, и Джисон плавится, цепляется за остатки сознания, жмется совсем бесстыже. Жарко, безумно жарко, они двое могли бы поджечь студию, если бы захотели. Куртка стремительно летит куда-то в противоположный угол комнаты. Минхо покрывает горячими, обжигающими поцелуями все, до чего может дотянуться: губы, шею, мягкие щеки, линию челюсти, открытые части плеч. Джисон теряет контроль, хочет большего и тянется к ремню Минхо, пытаясь расстегнуть, но его вдруг мягко останавливают. Сказка резко прекращается. Джисон не понимает, почему его сдерживают, а Минхо с досадой опускает вспотевший, горячий лоб ему на плечо, переводя дыхание. — Черт. Прости. Я так не могу. Ты пьян. Для Джисона это не аргумент. — Ты не хочешь? — Хочу, — Минхо чувствует, что Джисон начинает злиться, не получив желаемого, и примирительно касается губами шеи, — Очень хочу. Но я не прощу себе, понимаешь? Ты же не осознаешь свои действия. — Зато ты очень даже осознаешь. Минхо не нравится, в какую сторону стремится его интонация. — Я думал, я тебе нравлюсь. — Именно поэтому… — Что, упустишь шанс из-за каких-то своих принципов? — продолжает шантажировать Джисон. — Шанс? — в шоке переспрашивает Минхо, почему-то чувствуя себя использованным. Джисон лишь разочарованно перекатывается обратно на диван. Какое-то время он молчит, и, наконец, выбрасывает: — Хёнджин бы не стал раздумывать. Неприятно. Слышать это, смотреть на Джисона, находиться здесь — неприятно и мерзко. Минхо надломанно усмехается над собственной наивностью и резко встает с дивана с единственной целью — как можно быстрее уйти отсюда. — Я не Хёнджин, — он с трудом находит силы, чтобы посмотреть Джисону в глаза, — И не собираюсь быть его заменой. — Тогда зачем ты пришел? В глазах Джисона ни стыда, ни совести — лишь пустота, равнодушие и спирт. Минхо не находит, что ответить на такую явную провокацию, лишь крепче сжимает зубы и поднимает упавшую куртку с пола, чувствуя себя примерно так же: брошенным, ненужным, униженным. Минхо в очередной раз жалеет, что влюбился. В человека, который со спокойной совестью может использовать это для собственного развлечения. Поиграть, побросать, как котенок с клубком, проверить на прочность. Джисон смотрит в другую сторону и упорно делает вид, что Минхо тут нет. Поэтому слегка вздрагивает, когда тот, наконец, высказывается. — Вы с ним явно подходите друг другу. Оба играетесь чувствами других людей. Голос Минхо пропитан обидой, злостью, разочарованием, и впивается в Джисона так же больно, как взгляд тогда, в автобусе. Джисон кусает губы, понимая, что переборщил, и оборачивается, но видит лишь захлопнутую дверь. Минхо опускается на пол возле двери и устало хватается за голову. Все снова пошло наперекосяк, снова происходит какой-то сюрреалистический бред, не поддающийся разумному объяснению. И Минхо никак не может понять, кто его каждый раз порождает: он, Джисон, или они оба. Он достает телефон и видит десятки непрочитанных сообщений. Хёнджин, как и всегда, легок на помине. «Ты его нашел?». «Чан серьезно паникует». «У вас все нормально?». «Возвращайтесь скорее». Минхо сидит еще немного, собираясь с силами, после чего со вздохом встает и поворачивается обратно к двери. У него была конкретная цель — вернуть Джисона домой. Все остальное может подождать. Подбирая слова, он заходит в студию и испытывает дежавю, взглянув на зареванное лицо Джисона. Становится почему-то ужасно стыдно, поэтому Минхо тут же спешно садится рядом и убирает мокрые, прилипшие пряди с его лица. — Ну что такое? — при виде вернувшегося Минхо Джисон завывает еще сильнее и вцепляется в его руки, словно боясь, что тот снова уйдет, — Я не хотел грубить, извини. Господи, да хватит плакать. — Я… я… — Джисон заикается, захлебывается, — Я правда такая тварь? Минхо не может ни подтвердить, ни опровергнуть, а Джисон воспринимает его молчание, как знак согласия, и совсем расклеивается, упав лицом куда-то ему в шею. — Я не хотел. Прости. Я не знаю, зачем я это делаю. Я правда не специально, — причитает он, настолько искренне, что Минхо ничего не остается, как принять извинения и успокаивающе погладить по голове. Слишком много «прости» за один вечер. — Я знаю. Все нормально. — Я так виноват. Я все испортил. Снова. Я всегда все порчу. Минхо тихо усмехается и прижимается щекой к его волосам. — Не ты один. «Почему ты? Почему я умудрился влюбиться именно в тебя?» — в очередной раз мысленно вопрошает Минхо, но лишь крепче прижимает к себе трясущиеся худые плечи. В молчаливых объятиях Джисон постепенно успокаивается, и вскоре вместо завываний становятся слышны лишь редкие судорожные всхлипы. Наконец, он поднимает голову и смотрит на Минхо опухшими глазами. — Я же ничего не ответил тебе тогда, в Японии. Ты так быстро убежал. Минхо вытирает его лицо от слез. — Потом ответишь, — Джисон все равно пытается что-то сказать, но его останавливают, — Нам лучше вернуться. Там Чан уже тревогу бьет. Не трудно было связать пропажу виски с твоим отсутствием, если что. Джисон вспоминает, что уже второй раз подряд подрывает доверие лидера без каких-либо весомых оправданий, и стремительно возвращается в суровую реальность. Он снова падает лицом на спасительное плечо и обреченно хнычет. — Он меня убьет. — Думаю, он смягчится, когда увидит твою зареванную морду, — заговорщически советует Минхо, поднимает эту самую морду и теребит мягкую, отекшую от слез щеку, — Просто заплачь перед ним, и он простит тебе все грехи. Это же Чан. Джисон представляет, что ждет его дома, и морщится. — Может, я лучше здесь переночую? — Только хуже сделаешь. Я тебя прикрою, пошли, — Минхо ободряюще хлопает его по плечу и встает с дивана, — Только надень маску и очки какие-нибудь, выглядишь отвратительно. Джисон строит оскорбленный вид, но после взгляда в зеркало соглашается.