Своя атмосфера

Беспокоится генерал Лебедев. Неслыханное дело: и на Кавказе повоевал, и шведа бил, и француза — никогда подобного трепета не рождалось в сердце, как теперича, от дочкиных шалостей. Что выросла Юлия без материнского присмотру, так в том-то и есть, видать, корень всех зол: и нрава ее непокорного, и манер, стыдно сказать, совершенно гусарских. Давным-давно надо было сызнова жениться, но не смог генерал Лебедев, не совладал с собой. И теща, будь она неладна, туда же: на выданье, мол, девица, никак не можно ей дальше в имении куковать, разве теперь в провинции удачную партию составишь? Старичье одно да шулера, коих Царь-батюшка повысылал в дворянские собрания. Ну и вывез генерал дочь в Петербург. Там-то она этого и встретила. Эх, знать бы где упасть — соломки бы подостлал. Знал бы генерал Лебедев, какой черт с синими глазищами, зубоскал, сволочь бессовестная в той каретной мастерской работает — разве свернул бы невзначай на прогулке с дочерью проверить, не починена ли уже ось и не можно ли за бричкой отрядить кучера? Там и встретились они: Юленька его, последняя отрада на склоне лет, и голь эта перекатная, чумазая да вихрастая. «Заказов-то у нас, барин, невпроворот, — и коснулся зачем-то ладони с векселем загрубевшими своими пальцами: не иначе перстень фамильный украдкой стянуть хотел. — Не обессудьте-с, не готово еще. Да вы заходите, хоть бы и завтра, мы таким господам завсегда рады-радешеньки». И подмигнул, бестия, через плечо Лебедева Юлии. Без малейшего почтения, будто бы ровня она ему. Тут Лебедев, признаться, оторопел. «А коли иначе, так записку вам пришлю. Дом-то ваш мне известный. Да и рядом, почитай, через улицу». Сразу бы генералу тогда остеречься, но ведь до последнего поверить не мог: чтобы дочь его — и с холопом в сад бегать надумала! Срам-то какой. Позор! И перечить, дерзкая, пуще прежнего выучилась: батюшка ей нынче совсем не указ. Не пойдет, говорит, замуж никогда, лучше в монастырь. И сын графа-то ей не по сердцу, и князьев не надо, и балов, и выездов. За домом бы в беседке с каретником проклятущим миловаться — Лебедев как однажды сие увидел, аж разумом на время помутился. А ежели узнает кто? Самому-то оно, конечно, поучать молодчика — много чести. Этакую шваль за гривенник свои же вздернут в подворотне, все ребра пересчитают. Да только ярость, нутро выжигающая ненависть отчего-то ведет как неразумного телка поутру в каретную мастерскую, где инструмент уж на рассвете слыхать — и впрямь работают без продыху. Отзывает генерал Лебедев в сторонку беса окаянного — Артемием кличут, память на имена у генерала с юности ничуть не ухудшилась — а там уже за шкирку да в проулок. И знает ведь, паскуда, за что барин гневается: не вырывается даже, только все спину гнет, назад голову откидывая. Будто лук натянутый. Щуплый какой-то весь, тонкий в кости, ни стати, ни выправки. Одни глазищи синие — все богатство, воспаленно блестят в полумраке. — Ну, чего тебе, господин хороший? А Лебедев, сам не ведая почему, все молчит, держит его за ворот рубахи, да разглядывает вблизи, как причудливую диковину. И ударить бы, прямо в стену с размаху мордой впечатать — ан нет. Душа офицерская восстает, противится. Не видит почета в этаком поединке. — Объяснений ждешь? — надеясь опять разъяриться, рявкает Лебедев. — Так я тебе живо сейчас все объясню, будь покоен. — Ой ли? Коль задумали чего — делайте. А попусту лясы точить мне с вами не след. Что ж нашла она в тебе, ломает голову Лебедев, чем завлек, ну не одним же только, что не граф ты и не князь, и политесы разводить не приучен, и мазурки не спляшешь. Ведь не такая она, моя Юленька, чтобы жизнь свою и честь безвозвратно сгубить ради этого. Как ты, бес, приворожил ее, как язык у тебя не отсох заговорить с ней и наобещать всякого, чтоб не смотрела даже теперь на других, стократ более достойных, и счастливой доли себе не мыслила. А бес гнется, и дышит тяжело, словно вместо лошади запрягают его тут в бричку да гоняют по кругу, и адамово яблоко остро ходит под кожей. И когда разворачивает своего супротивника генерал к себе лицом, вдруг будто бы сам немного подается вперед. — Да я ж тебя нагайкой, как скотину... запорю, и хозяин твой слова мне не скажет! — И я не скажу, — низко и хрипло тянет Артемий, и нет более на его лице и тени улыбки. — Нагайкой так нагайкой. Только вы... приходите еще.