Иллюзия жизни

«Ты ушел, но остался в каждом моем дыхании»

*** Кабинет психолога встречает атмосферой двойственности, где профессиональная строгость пытается ужиться с намеками на уют и поддержку. Воздух здесь тяжелый, словно пропитан невысказанными переживаниями и тревогами, словно в нем витает отравляющий коктейль из страхов и надежд. В попытке создать островок безопасности и комфорта, по углам расставлены мягкие игрушки, словно безмолвные слушатели чужих исповедей, возможно, для того, чтобы сжимать, но Юнги не решился бы взять эти вещи. На столе аккуратно сложены яркие платки, призванные, наверное, смягчить острые углы реальности, придать красок монотонным будням. В углу примостился небольшой столик с чайником и кофейными принадлежностями, предлагая мимолетное утешение в горячем напитке. Серый цвет стен, словно безликий фон, подчеркивает примитивность обстановки, не отвлекая внимание от главного – внутреннего мира совершенно одинокого Юнги. Однако, эту серость разбавляют картины, изображающие темно-зеленые растения. Они, как символы жизни и роста, пробиваются сквозь мрак и безысходность. И они яркое пятно, на которое есть желание смотреть. Множество удобных кресел расставлены по кабинету, приглашая к откровенному разговору, к погружению в глубины подсознания. Они словно шепчут: «Присядь, расслабься, здесь ты можешь быть собой». Но Мин уже не помнит, что он представляет из себя. Каждый предмет в этом кабинете, от игрушек до кресел, говорит на своем языке, пытаясь создать пространство для исцеления и самопознания. Но, несмотря на все попытки, тяжелый воздух остается неизменным спутником, напоминая о том, что за дверью этого кабинета ждет мир, полный утраты, воспоминаний и боли. — Меня зовут Ли Чонли. Что вас беспокоит? Женщина лет тридцати, а возможно и ровесница самого Юнги, выглядела не просто строгой дамой, а казалась злой и раздраженной. Классический стиль в одежде и достаточно нейтральный макияж, правда губы были ярко алыми, но парень смотрел внимательно на них, когда женщина представлялась. И ему показалось, что кремовой текстуры помад на них вовсе нет. Смотреть на рот, когда человек говорит стало привычкой с момента, как он познакомился с Хосоком лично. — Вы не подумайте, я не больной, — он пытается оправдаться зачем-то, трогая свои пальцы, словно впервые. — Я не по своей воле пришел сюда, я бы не хотел отнимать ваше время. — Для начала давайте познакомимся с вами, как мне обращаться к вам? — Чонли растянула губы в улыбке, считая, что так расположит к себе нового клиента, но Мин лишь вжался в кресло сильнее. — Извините, госпожа Ли, моё имя Мин Юнги, — клиент прикусывает губу, уводя виновато взгляд. — Может быть на «Ты»? — после утвердительного кивка она продолжает. — Обращайся ко мне просто Чонли. Что ж, приятно познакомиться, Юнги. Кто предложил тебе прийти на консультацию не по своей воли? Она вновь мягко улыбнулась ещё неизвестному человеку. Благодаря опыту и профессиональным познаниям психолог видит, что у нового клиента присутствует нервозность, тревожность и закрытость, но предстоит докопаться до сути и причины такого поведения. Он немного помолчав, выдыхая слова, произносит: — Друг, он контролирует моё состояние и сказал мне необходима помощь профессионала. Начались те, самые вопросы, каких и боялся Мин. — Как вы считаете, какие ваши действия вызывают беспокойство у друга? После услышанного вопроса Юнги вспоминает, как валялся в уборной около керамического друга. Желудок сводит болезненным спазмом, зубы ломит из-за желчи, которая давно покоится недрах канализационных труб, а то и ниже. Голова кружится толи от дешевого пойла, а может быть от голода. Для чего теперь ему себя беречь, для кого? Помнит, как пытался наглотаться таблеток и почему-то ничего не получилось. Вопрос повисает в воздухе, словно злой дух, призывая к ответу, которого нет. Перед глазами всплывают обрывки воспоминаний: лица, голоса, смех, обрывки грязных фраз, на его похоронах. Его, но не как не Хосока. Калейдоскоп из его колоссальной потери, из-за которой он разучился жить, и несбывшихся надежд. В каждом осколке – отражение его собственной никчемности, его неспособности удержать, как оказалось ускользающее счастье. Юнги поднимает взгляд на даму, стараясь скрыть отчаяние за маской безразличия. Он устал от вопросов от друга, от его попыток понять и помочь, от лживых обещаний, что все будет хорошо. Мир превратился в серую массу, где правила игры написаны кровью на асфальте и слезами. Пытаться изменить что-то – значит обречь себя на новые пытки, ибо он предаст своё солнце. — Стал немного замкнутым, — произносит гость этого кабинета, вновь отводя взгляд. Для Юнги любовь никогда не была той болезнью, что высасывает силы. Напротив, она стала глотком воздуха , таким желанным и необходимым, что он едва мог поверить в её реальность. Уж достаточное время внушал сам себе, что не достоин горячих чувств и нежности к своей персоне. Этим глотком был Хосок. Его забота была не громкой и показной, а тихой и постоянной, как биение сердца. Или же оглушающее громкой, но парень просто привык к этому шуму, начав считать данностью? Юнги не ответит, не знает попросту. Один Чон видел пропасть, в которой оказался Мин, и не испугался ее. Он не бросался в нее с громкими криками, а терпеливо строил мост, дощечка за дощечкой, выстраивая доверие. Он был единственным, кто не предлагал простых решений, а просто оставался рядом. Говорил: «Я с тобой», когда слова были бессильны. Его присутствие было опиоидным анальгетиком, а его вера — опорой. И именно эта опора стала основой его личности. — Ваш друг считает подобное поведение деструктивным, я правильно понимаю? — ответ остаётся немым, он лишь утвердительно кивает. — Ох, мы же на «Ты». Извини, я совсем забыла. И она мило улыбается. Первый раз за достаточно долгое, мучительно долгое для Юнги, время консультации. Мин застывает внимательно рассматривая ее лицо, эту яркую улыбку. В этой смущенной эмоции он видит свое солнце. Хосок всегда много и искренне улыбался. — Тебе самому мешает твоя замкнутость, Юнги? В памяти всплывает его образ, чёткий и ясный. Он сидит и безмятежно улыбается. Эта улыбка кажется такой близкой и тёплой, что на мгновение стирается грань между прошлым и настоящим. Создаётся полная иллюзия вот он, всё как раньше, не прошло ни дня. Но разум тут же наносит ответный удар, жёсткий и точный. Это не реальность. Это мираж, сотканный из тоски, проекция самого дорогого воспоминания на холодные стены давящего обстановкой кабинета. Его светлый образ меркнет, оставляя после себя лишь горькое послевкусие и осознание неизбежного — он лишь воспоминание. — Возможно, друг прав, я не уверен. — сухо произнес, сглатывая образовавшийся ком в горле. — Предположить можете из-за каких деструктивных мыслей, ухудшилось состояние? Например, проблемы на работе или ссоры в семье, возможно, что-то более личное? — Мой па...— Юнги запинается, понимает, что в гомофобном мире не стоит болтать языком. Прочищает горло и исправляется. — Мой друг близкий умер год назад, я виню себя. *** По совету психолога, к слову, Юнги эту рекомендацию считает глупой, но все же придерживается наставлений женщины. Ставит стул напротив своего кресло, в которое благополучно и присаживается. Если бы Хосок сейчас видел его выражение лица, начал бы заливисто смеяться, показывая пальцем. Ещё бы сквозь смех произнес, прикрывая рот ладошками: «Юнгии, ты сейчас сидишь с лицом утюга! Тупым, Боже, я не успел это сфоткать!» Мин не может понять, как на этом пустом стуле можно представить его милого Хосока и все ему высказать, все обиды, недосказанности. Всё, что не успел. Только вот, как? У Юнги вся жизнь, а у его дорогому сердцу Хосоку нет и секунды. Юнги сжал виски пальцами, впиваясь взглядом в пустоту перед собой. Прямо там, на простом деревянном стуле у окна. Он должен был быть там. «Как? — стучало на подкорке головного мозга. — Как он сидел?» Не как все. Никакой расслабленной позы, никакой небрежности. Хосок всегда был собран, словно тетива натянутого лука, даже в моменты полного покоя. Сначала его силуэт. Прямая спина. Не идеально ровная, как у солдата, а уверенная, с легким, едва заметным изгибом, готовым в любой момент распрямиться для движения. Плечи отведены назад, но без напряжения, словно он только что снял невидимый плащ и повесил его на спинку стула. «Детали. Нужны детали.» — он мысленно водил взглядом по воображаемой фигуре, как реставратор по шедевру. «Его руки. Да, руки.» Длинные пальцы, спокойно лежащие на коленях или сцепленные в свободный замок. Иногда он подносил одну к подбородку, указательный палец слегка касался угла губы — жест размышления, глубоких дум. Юнги почти почувствовал текстуру его кожи. Лицо. Это было сложнее всего и важнее всего. Его идеальный профиль. Юнги начал с линии подбородка, твердой и определенной. Затем — мягкий изгиб нижней губы. Верхняя, более тонкая и изящная. Нос с едва заметной горбинкой у переносицы, которая делала его не шаблонно красивым, а живым, настоящим. И глаза… Глаза, которые смотрели не в окно, а куда-то внутрь себя, но при этом видели все вокруг. Прищуренные не от света, а от привычки вглядываться в суть вещей. Хотя у Чона было плохое зрение и прищур был его привычкой. Юнги поймал себя на том, что сам слегка щурится, пытаясь ухватить этот взгляд в памяти. Словно, сам стал его милым Хосоком. Это заставляло чуть улыбнуться. И наконец, поза. Он не сидел, откинувшись. Он слегка наклонялся вперед, как будто стул был лишь временной остановкой, и всё его тело было ориентировано на диалог, на действие, даже в тишине. Одна нога могла быть чуть выставлена вперед, он всегда так сидел. Всегда внимательно смотрел на человека, если с ним ведут разговор. Стул больше не был пустым. Он был занят молчанием, которое было громче любых слов. Юнги вспомнил его образ, личная победа заставила его губы тронуться улыбкой. Не широкой, не открытой. Той самой, что появлялась только уголком рта, едва заметной искоркой в глазах, предназначенной для одного-двух человек в мире. Мин забыл его внешность сразу после похорон. Ему было необходимо смотреть на его фотографию каждую секунду. Нельзя забывать своё солнце, но мозг стирал усердно его образ, заставляя забыть и жить дальше. Он задаёт вопрос смотря на пустой стул, пытаясь представлять любимого. Вопрос, который мучает его год. Долгий год. — Почему ты умер, Хосок? Почему ты бросил меня? Легче не стало, в ответ звенящая тишина. Только тишина. Ведь его рот закрылся навсегда. Только, как оборвалась его жизнь. 09.03.2023 г. в 13:56.