Иллюзия жизни

«— Но я говорю вам: любите своих врагов, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас.»

От Матфея 5:44

Чёрные силуэты деревьев окольцовывают небо. Рассвет играет желтыми нежно персиковыми оттенками. И кажется, облака куда-то спешат, уж слишком заметно плывут по небесной глади, меняя свои причудливые формы. Совсем лишая времени пофантазировать над их конфигурацией. Вдали уже горят лампы многоэтажек, люди собираются на работу и по другим делам. Юнги стоит на балконе, вглядываясь в даль, холод бьет мелким дрожанием тело. Утренняя прохлада, глоток свежести, пока весь мир еще сонно потягивается, собираясь спешить и наводить суету в тихом мире. Сигарета почти нетронута бледными губами, дым ласкает пальцы, пропитывает запахом ткань, волосы, кожу. Он тянется рукой в карман, но рука застывает, чуть дрожа. «Будет ли Ведьма зол? Ранее утро, наверное, ещё спит.» — ели улавливаются мысли в голове того, кто не спал всю ночь просто наблюдая за, казалось бы, мертвым возлюбленным. Юнги нужно подтверждение, что он не сошел с ума. Что Хосок в действительности реален, что его можно видеть и чувствовать. Он трогал его руки, они холодные, но такие настоящие. Как будто бы он ожил, будто не призрак. Будто все те, два года исчезли и... Это ведь не может быть игрой сознания? *** Тэхён был из тех людей, чья воля не имела постоянной формы. Он был подобен воде. Принимал очертания любого сосуда, в который его заключала жизнь. Быстро привыкал, менялся, подстраивался. Нет, не из-за слабости, а из-за глубокого, почти инстинктивного умения выживать, стирая острые углы собственного «Я». Это была его защитная магия, дар и проклятие одновременно. Можно было сказать, что в Чонгуке он постепенно растворился, как тень в высоко стоявшем солнце. Его собственная личность, когда-то, должно быть, имевшая свои краски и контуры, поблекла, уступив место яркому сиянию другого. Он стал тенью неотъемлемой, преданной, но невидимой самой по себе. Удобным приложением к жизни Чонгука, тихим эхом его шагов, тёплой чашкой кофе в его руках, предсказуемостью в его возвращении домой. Но никто, и прежде всего он сам, не страдал в муках заточения. Ведь в этом растворении была странная, усыпляющая тревогу, легкость. Как легко дышать, не думая о каждом вдохе, забыв, что ты можешь сам этим управлять. Как легко плыть, доверившись течению. Рано вставать, чтобы проводить любимого на работу, это становилось не рутиной, а ритуалом. Заниматься тем, что близко к душе, но с молчаливого одобрения, без вопросов и критики, в купленных им стенах, с чувством разрешённого счастья. Всё было от рук Чона. Он купил пространство, он разрешил мечты, он поддержал хрупкий дар. Он стал не просто мужчиной, а целым миром для Тэхёна. И вот здесь рождается главный, терзающий душу вопрос. Так ли это плохо? Что есть личность? Неужели это лишь упрямое отстаивание своей территории, своих принципов, своя одинокая битва с тем, чего нет, на самом-то деле? Или ею может быть и добровольное самоуничижение, возведённое в абсолют и максимум, ставшее формой высшего служения? В этом отказе от себя горькая свобода. Свобода от ответственности, от выбора, от мучительного вопроса «Кто я?». Тэхён нашёл ответ: «Я лишь тот, кто любит его». И этого было достаточно. Его жизнь стала похожа на тихий, ухоженный сад, окружённый высоким забором. Он не видел бурь внешнего мира, не знал его тернистых троп. Важно только одобрение его любимого. Возможно, его душа стала меньше, но разве она не стала спокойнее? Он отдал свою независимость, но разве не получил взамен чувство принадлежности, которого так жаждет каждый одинокий странник в этом мире? И когда вечером он слышал звук ключа в замке, на его лице расцветала улыбка не его личная, не рождённая внутри, а отражённая, как луна отражает солнце. И в этот миг, глядя на счастье в глазах Чонгука, он с абсолютной, ничем не омрачённой ясностью понимал: для него это не так уж и плохо. Это всё. И в этом «всём» он обрёл свой потерянный рай, даже если со стороны он был похож на изящно украшенную клетку. — Алло? — Тэхён почти моментально отвечает на звонок, это заставляет растеряться человека по ту сторону. — Э, Тэхен? — Юнги изрядно волновался. — Я, кажется, сошел с ума... Голос взрослого мужчины дрожа и секунда и вовсе он в голосину расплачется, все свои терзания превратит в крик. Ким поджимает губы, вина душит парня, заставляя все чаще и чаще задумывать о страшном. — Что предлагаешь мне сделать? — перед тем, как спросить Ведьма прочищает горло. — Не мог бы ты приехать домой, ты ведь сможешь почувствовать дома ли он? *** Тишину в комнате разрезал едва слышный шёпот, больше похожий на выдох: — Это невыносимо... Парень знал, что его услышат. Всегда услышат. Чонгук оторвался от окна, от пейзажа, утопающего в сумерках. Его шаги по мягкому белому ковру были беззвучны. Он подошел к хрупкой, почти призрачной фигуре у шкафа с книгами и фотографиями пары, окружил руками острые, оголенные плечи цвета расплавленной на солнце карамели. Прикосновение было одновременно и властным, и нежным. — О чем загрустил, милый? — его губы, теплые и чуть улыбающиеся, коснулись чувствительной кожи у самого основания шеи Тэхёна, оставив легкое, обжигающее тепло. Тэхён не ответил сразу, дав тишине наполниться трепещущим напряжением, мысли разъедали уничтожали создание. — Ответь, — наконец прозвучал вопрос, тихий, но острый, как лезвие. — Если бы я поступил с тобой так же, как с Юнги... что бы ты сделал? Чонгук тихо рассмеялся, и его смех вибрировал у самой кожи Тэхёна: — Забавный вопрос. Но ты не способен на такое. Плечи под ладонями Чонгука напряглись. — А если бы... меня не стало? — Тэхён резко обернулся, поймав взгляд возлюбленного. Глаза его были огромны, темные и полны немого требования. Внутри уже звучал желанный ответ: «Я бы умер. Мир потерял бы смысл. Боль поглотила бы моё сознание.» Чонгук отступил на шаг, его лицо озарила легкая, почти беззаботная улыбка. Он произнес это так естественно, будто обсуждал погоду, а не возможную гибель: — Пережил бы. Забыл бы тебя. Жизнь-то продолжается. А мой гроб, — он махнул рукой в сторону окна, за которым шумел ночной лес, — где-то там в лесу ещё дышит. Воздух вырвался из легких Тэхёна, словно от удара, куда-то в солнечное сплетение, куда-то под ребра, ближе к сердцу. — Ты... ты даже не заплакал бы? — голос дрогнул, выдав всю глубину надлома. — Нет, не заплакал бы, — Чонгук мягко провел пальцем по его щеке, сметая несуществующую слезу. — И не стоит тебе забивать голову такими мыслями. Это вредно. И в тишине роскошной комнаты, под потрескивание огня в свечах, в голове Кима что-то щелкнуло. Звонко, отчетливо, необратимо, как курок, сорвавшийся с предохранителя, как хруст ломающейся ветви в мертвой тишине. И в этом звуке заключилась простая, ужасающая истина: « Он не любим. Он, лишь эпизод. Его утрата будет не трагедией, а рядовым событием в бесконечном календаре мира, который даже не замедлит своего хода». И это стало концом любви, концом начала. Концом всего. *** Наверное, на неизвестной панике Юнги взял отпуск. Очень безответственно для врача, который должен спасть маленькие детские жизни. Но как иначе, страх сковал тело и рассудок мужчины, шепча куда-то в самую душу: «Уйдешь и он исчезнет навсегда». Время, казалось, потеряло свою власть и взор навечно застыл этот миг. Он рассматривал острые фарфоровые плечи своего возлюбленного не просто долго он изучал их, как священное писание. Каждый изгиб, каждая почти хрупкая выпуклость ключицы под натянутой кожей, казались ему совершенством и предостережением. Фарфор, как известно, холодный, идеальный, но такой ломкий. Под этим кажущимся совершенством он слышал дыхание такое ровное, глубокое, живое противоречие неживой статуе. Каждый вдох был тихим напоминанием о тепле, пульсации крови, о хрупкой жизни внутри этой совершенной формы. Хосок, сидел, погружённый в себя, в своей привычной манере. Одна нога была поджата под себя, создавая ощущение замкнутого, сосредоточенного кольца, а вторая твёрдо стояла на полу. Но поза, несмотря на привычность, была лишена расслабленности, как всегда. В ней Юнги читал глубокая усталость от мыслей, а не тела. Которое, наверное, для Чона невесомо, но спросить о таком страшно. Его взгляд, задумчивый и усталый, был направлен в никуда, сквозь стены, сквозь время. Он смотрел не на предметы, а на воспоминания, на сомнения или на тихий внутренний диалог. Этот взгляд создавал вокруг него невидимое поле тишины и отстранённости, делая его одновременно близким, на крошечном расстоянии прикосновения. И бесконечно далёким, ушедшим в лабиринты собственных мыслей. Мысли в голове Юнги клубились выхлопом старого автомобиля, он точно сошел с ума. Точно, его рассудок пошатнулся, его мир пошел трещинной по бесконечно спокойному небу. Хосок умер два года назад. Хосок выпал из окна, Юнги видел момент его падения, видел окровавленное тело. Всё это он видел. Его рука, будто преодолевая невидимый слой воздуха, отделявший его от идеала, наконец коснулась ощущаемого холода. Он уже не просто смотрел, он доказывал себе реальность этого существа. Ладонь скользнула по тонкой шее, ощутив под пальцами пульс, живой, трепетный, опровергающий фарфоровую метафору. Движение замедлилось, повторив путь взгляда: вниз, по груди, которая чуть заметно поднималась и опадала в ритме дыхания. Здесь его пальцы легли чуть весомее, чувствуя тепло, пробивающееся сквозь кожу. Стук сердца, ведь у мертвых такого не может быть. Спускаясь на живот, ладонь чуть нажала, проверяя отдачу, ища отклик в этом уставшем, задумчивом теле. Хосок не двинулся. Лишь его взгляд, тяжелый и насыщенный мыслями, медленно оторвался от внутренней дали и обратился к Юнги. В этих глазах не было удивления, а только глубинное понимание. Его губы, едва тронутые тенью усмешки, шевельнулись, тишину разрезал шёпот, тихий: — Так сильно оголодал моим телом, Юнги? — ели пошевелив губами, задал вопрос. Слова повисли в воздухе, не требуя ответа, скорее констатируя факт. Руки Юнги, уже не просто созерцающие, а знающие свою цель, нашли пояс шорт. Движение было не грубым, но уверенным, лишенным суеты. Ткань, мягко шурша, сползла, обнажая кожу, которая в полумраке казалась чем-то сияющим. И тогда Юнги склонился. Его язык, широкий и влажный, провел одну размашистую, влажную полосу снизу вверх по животу Хосока. Соль кожи, тонкий запах мыла и что-то неуловимо индивидуальное, всё это смешалось во вкусе. Это Хосок, точно он. Язык двигался медленно, с намеренной, почти церемониальной грубостью, оставляя после себя полосу огня на прохладной коже. Хосок слегка ахнул, это был первый звук, вырвавшийся из его задумчивой надменности. Его живот под языком дрогнул, мышцы непроизвольно напряглись, а затем медленно, с неохотой отпустили. Его рука, до этого лежавшая безучастно, поднялась и вцепилась в волосы Юнги не чтобы оттолкнуть, а чтобы ощутить мужчину. Его пальцы впились в темные пряди, чуть дрожали, Юнги уверен Чон скучал. Где бы тот не находился, он скучал по нему. Юнги ответил на этот жест, углубив ласку. Он исследовал телом Хосока уже не как святыню, а как давно обещанную землю жадному королю, что грезил новой территорией, каждый сантиметр, которой нужно было ощутить, понять и покорить заново. Холод фарфора растаял под настойчивым теплом его дыхания, языка, кожи, превратившись в живое, отзывчивое, пылающее существо, которое, наконец, перестало просто быть и начало чувствовать.