Француз и Испанец

- Что это ты куришь? - возмущенно возопил Француз, заметив в руках друга скрученное нечто. - Тапок - совершенно невозмутимо отвечал Испанец. Хочешь попробовать? Француз осторожно взял из рук друга самокрутку со свисающей пампушкой от некогда любимого тапка и осторожно затянулся. Табак, вишня с шоколадом. Француз шумно выдохнул и грязно выругался, разозлившись, что его опять - на долю секунды - развели. - Не переживай, - нахально отвечает Испанец, - все покупаются. Боже, как хочется врезать по этой роже. Но нельзя - вечером представление, денег почти нет, а синяк под глазом окончательно лишит их выручки. И уже не так важно, под чьим глазом будет синяк. Слева заржали лошади, словно в ответ на мрачные мысли. Клейма они перебили, уздечки поменяли, но все равно было стремно привлекать излишнее внимание к этим лошадкам - краденное оно и есть краденное. Хоть Испанец и может заговорить зубы кому угодно, а Француз - лишить кого угодно этих самых зубов, все равно какой-то почти детский страх тенью изредка трогает сердце. Как будто вот-вот нужно будет отвечать перед мамой за проступок. Но мамы здесь нет. Здесь есть Испанец, краденные лошади, их горе-цирк на колесах и четверо таких же как они безумцев, готовых выступать за возможность колесить по миру и ни перед кем не отчитываться. Француз гладит лошадей, подсыпает им овса, меняет воду, скребет гладкие спины. Физическая работа лучше всего отвлекает. Он не может перестать думать об Испанце. Нахальный взгляд, безумная улыбка, расхлябанная походка. Мерзавец. Самый лучший и самый любимый. Нахал и наглый идиот. Самый мягкий и родной. Испанские волосы пахнут облепихой, а руки - конфетами, неизменно черные рубашки пропахли табачным дымом, а сам он - вместе, весь - пахнет мечтой, страстью и сладостной, едва начинающей подгнивать червоточиной. Вот он сам здесь как ни в чем ни бывало - сидит на калитке временного загона, болтает ногами и курит очередную дрянь. В волосах роза - откуда только взялась, рубашка присыпана тальком - видно, был на репетиции остальных участников. Француз откладывает скребок, медленно моет руки в умывальнике, плещет на лицо и откидывает со лба прядь пшеничных волос. Так же медленно подходит к дьявольскому наваждению, грубо притягивает к себе, долго целует, почти кусая. - Не забудь, представление в семь, - хрипло выговаривает он, отрываясь от шершавых губ. И быстро уходит, не оборачиваясь. Они еще успеют поговорить.