Драбблы по LISA the Joyfull

Иногда Баззо снится, как они занимаются любовью, и в этих снах Лиза всегда выглядит взрослой и настоящей, гораздо более настоящей, чем та, которую он видит наяву. А еще — более живой, и, когда она рядом, это ему нравится. Лиза-во-сне, Лиза, которой он все же решился отрезать лицо, чтобы отец больше ее не хотел, садится с Баззо рядом. От ее красоты не осталось даже следа, но это не важно, потому что она теплая, а у ее жестких, скупых поцелуев — без губ они ощущаются совершенно иначе — прежний вкус. Баззо снится, как он запускает пальцы в ее волосы, длинные, сухие, кое-где пересыпанные проседью, а Лиза смотрит на него: веки и часть кожи вокруг у нее сохранились, теперь по ней тянутся тонкие нити морщин, глядя на которые Баззо, пусть даже всего на пару секунд, и только во сне, чувствует нежность. С Лизой-наяву все совсем иначе. Пожалуй, единственное, чем она похожа на на Лизу-во-сне, так это тем, что тоже появляется точно из ниоткуда. Лиза-наяву приходит, когда ломка приближается к зениту и у Баззо начинают зудеть все шрамы, но возможности закинуться Радостью нет — например, нужно держаться на ногах, или чувствовать боль, или просто только что сменял весь запас на пресную воду. И вот тогда Лиза возникает рядом. Она не приходит откуда-нибудь, не сгущается из тумана, как призрак в дешевом ужастике, нет, просто в какой-то момент Баззо понимает, что она рядом. Он внимательно смотрит на нее, каждый раз, как будто правда пытается найти какие-нибудь отличия от того, как Лиза выглядела в прошлую их встречу — но, конечно, она все та же: ни на день не постарела, не начала разлагаться, лицо все такое же бледное, полузакрытые глаза — мутные и запавшие, а на шее — глубокая борозда, оставленная нейлоновой веревкой. Саму Лизу Баззо не видел после того, как она повесилась, но ему не нужно. Мертвецы все похожи друг на друга. Даже запах одинаковый — прежде чем протухнуть, они воняют подкисшей мочой и потом. По крайней мере, те, кто умер без лишних дырок в теле. Иногда Баззо занимается с Лизой любовью и наяву. Он знает, как выглядит при этом со стороны, но ему плевать — ломка поджаривает его изнутри, а прикосновения Лизы по крайней мере похожи на человеческие. Они отвлекают ото всего лишнего, остается только здесь и сейчас, пусть даже внутри тело Лизы — сухое, а снаружи — холодная, уже начавшая коченеть. На самом деле, мертвая Лиза-наяву ничем не отличается от живой Лизы-во-сне. И еще — даже если бы Баззо ее и спас, Вспышка все равно бы сделала свое дело, он бы остался один. Она мертвая, мертвая, мертвая, как сбитая машиной собака, как все, кому Баззо перерезал глотки, как надежда на будущее, но именно в этом и весь смысл. Когда тебя ломает после Радости — сделаешь все, что угодно, лишь бы не чувствовать себя живым.