В объятьях тьмы

      Первую неделю было очень сложно приступить к работе, поскольку вместе братья Учиха находиться просто не могли, пока не утоляли своё желание. Место и время не имели значения, поскольку несколько гектар были в их распоряжении, они могли совокупляться всюду, не стесняясь никого и ничего. Это начиналось прямо с утра: просыпаясь в одной постели, обнаженные и возбужденные, они справлялись с утренней эрекцией именно таким способом, сношаясь как минимум два раза. В течение дня братья могли быть спокойны лишь в одном случае — если не видели друг друга. А не видеть друг друга после стольких разлук было невыносимо сложно, поэтому, что один, что второй намеренно искали встреч друг с другом. И как только встречались, неважно где: в кладовке или на кухне, на пастбище или в саду, на чердаке или в подвале — всё начиналось снова. Короткие рваные поцелуи и прикосновения, и вот они снова без одежды, прижимаются друг к другу в примитивных позах. Саске нравилось, когда Итачи был сзади и брал его по-собачьи, ведь в этой позе плотское удовольствие было самым сильным. Не меньше ему нравилось, когда он лежал под братом, раздвигая ноги и обхватывая его руками и бёдрами: тогда, помимо животного совокупления, они могли изредка целоваться друг с другом. Впрочем, на любовные ласки это мало походило. За всю свою жизнь, сбросив травмы прошлого и приняв настоящее, Саске ощутил, как же он голоден и понял, насколько хочет секса. Просто обычного секса с тем, кто немыслимо и бесконтрольно возбуждает его, лишь одна мысль о ком вводит его в ступор и трепет. Он был готов отдаваться брату снова и снова, не скрывая своих стонов и своей пробудившейся похоти. Даже одежду ему стало носить невмоготу: была бы его воля, он бы просто ходил голым, чтобы не раздеваться и одеваться по десять раз за день.       Итачи, понимая, что все стены между ним и братом окончательно рухнули, перестал контролировать и сдерживать себя, отпуская все свои принципы и полностью погружаясь во власть греха. В основном инициатором их соития был он. Он первым подходил к Саске, толкал его на кровать или прижимал к столу, срывал одежду, коротко целовал и погружался в его тело. Он не спрашивал, желает того братишка или нет, лишь бегло смотрел в глаза и по развязному вызывающему взгляду видел, что младший Учиха хочет этого совокупления не меньше. Порой Саске сам стаскивал с себя брюки и раздвигал ноги, а рубашку даже не расстёгивал, так ему хотелось скорее заняться этим. Старшему брату это окончательно сносило голову, он даже не мог отвечать за свою грубость и резкость, а Саске и не просил его быть осторожным или нежным. Они вообще не говорили друг с другом, просто занимались этим, идя на поводу у всех потаённых желаний.       Саске порой думал, а что бы было, если бы брат увидел холод и отчужденность в его глазах? Продолжал ли он брать его силой или смог бы остановиться? Как-то Саске даже попытался проверить это, воспротивившись его прикосновениям, на что Итачи его быстро приструнил, заломив руки за спиной, а голову погрузив в скошенную траву (это происходило на заднем дворе). Хотя это эксперимент нельзя было считать полноценным: Итачи и так знал, что младший братишка хочет его, просто в очередной раз капризничает. А Саске и правда хотел. Он не понимал, что с ним произошло, почему он вдруг начал сходить с ума по этому, почему секс ему стал требоваться больше пищи. Ложиться в постель без одежды и ощущать рядом с собой теплое тело брата вошло в привычку, без которой юноша просто не мог уснуть. Впрочем, именно в постели они старались этого не делать, поскольку стирать простыни каждый день просто не было времени, а пачкали они их изрядно. У них не было каких-то средств защиты, Саске был не против, что брат постоянно заканчивает в него — без этого и секс был не сексом. Итачи обожал входить в его переполненное тело и видеть, как сперма вытекает из него, ощущать её внутри при совокуплении, а Саске был готов выть от экстаза, когда брат пошло шептал ему на ухо непристойные слова, делая грязным и физически и морально. Сначала было стыдно, стыдно перед братом за такую похоть и жажду осквернения, юноша никак не мог избавиться от краски на лице, но когда Итачи в очередной раз сказал, что это он во всём виноват, Саске разъяренно набросился на него и практически завалил сам.       За исключением того раза в мотеле после побега, Саске всё время был снизу, принимая брата с небывалой страстью. Из-за пробудившегося голода у него пока не возникало мыслей забраться на Итачи, да и тот не давал ему ни малейшей лазейки, беря инициативу в свои руки. Впрочем, Саске знал, что ещё успеет насладиться и его телом сполна, а пока он позволял и себе и брату насыщаться именно так, безропотно отдаваясь ему и подчиняясь любому приказу их тел.       Единственное, что Саске успел сделать за первую неделю их совместной жизни — это починить сантехнику в душевой комнате. Ведь душ им был нужен даже больше, чем постель. С холодной водой проблем не было, а вот с горячей он разбирался долго. Трубы успели засориться, да и с бойлером пришлось повозиться, чтобы он снова заработал. Итачи взял на себя дом и постепенно приводил комнаты в порядок, начав с чердака. Правда, работа продвигалась очень медленно, поскольку с лёгкой подачи Саске он снова сорвался, и этот срыв был гораздо мощнее и дольше, чем предыдущий. Его это затягивало, да и сам Саске не мог сказать ему «нет», ощущая в этой близости не меньшую потребность. Они не сопротивлялись ни похоти, ни желанию, позволяя чувствам овладевать телами и насыщаясь друг другом. Оба понимали, что бесконечно это продолжаться не может, но проще выплеснуть всё сейчас, чем снова мучиться неудовлетворением и сорваться в самый неподходящий момент. Ведь они и так потеряли слишком много времени.       Спустя неделю стало чуть легче. Братья смогли больше времени уделять работе, но даже так практически весь следующий месяц секс вечером и утром, а то и в середине дня был неотъемлемой частью их жизни. И лишь спустя полгода старший Учиха наконец-то смог обрести прежнее равновесие в себе, насытив своё тело, а Саске с головой погрузился в работу и ремонт, и теперь ночами нормально спал и высыпался. Их интимная жизнь на этом не закончилась, но теперь они занимались любовью реже, три или четыре раза в неделю и лишь когда были на это силы: ведь практически вся энергия уходила на ремонт фермы.       За эти полгода они многое сделали. Младший Учиха, не без помощи старшего, отремонтировал все постройки, обновил коммуникации и прочистил все канализационные сливы. Заменил некоторые трубы, починил ограду и загоны. Итачи же в основном приводил в порядок главный дом, очищая его от пыли и старых вещей, также постоянно что-то ремонтируя и разбираясь с электричеством. Вместе они заменили полы, отреставрировали стены и побелили потолок. Работы было ещё много, но в целом ферма приобрела совсем другой вид. Братья почистили и отремонтировали все стойла, укрепили стены сараев и практически заново переделали курятник, ибо он пострадал больше всех. Конечно, на такой грандиозный ремонт требовались немалые средства, и порой Саске уезжал на неделю, а то и две в близлежащий город, устраивался разнорабочим и, без сна и отдыха, зарабатывал на починку крыши или покупку холодильника. Техники на ферме не было никакой, только старое радио, которое Итачи нашёл, разбирая чердак. Впрочем, техника была им практически не нужна, да и все деньги уходили на строительные материалы.       Итачи в город выезжал редко, предпочитая оставаться и работать дома и на грядках, да и Саске не хотелось выпускать его, считая, что на ферме будет безопаснее. Сам он, выезжая в город, старался узнать о всех новостях, а также пару раз связывался с Наруто через интернет-кафе и шифруя свои данные, чтобы никто не мог отследить его. Конечно, у Узумаки было много вопросов, почему его друг так неожиданно пропал, но Саске отвечал на них уклончиво и просил не выдавать его, если вдруг к нему придёт полиция и начнёт спрашивать о нём. Однако, по словам Наруто, за эти полгода Учихой никто не интересовался, только из колледжа его отчислили за непосещаемость. Саске это ничуть не расстроило, однако он попросил Наруто написать письмо своим родителям от своего имени, чтобы они не волновались, почему он так долго не связывался с ними. Парень все пытался выпытать, куда убежал Учиха, но Саске был непреклонен и сказал не сувать нос не в свои дела, на что Узумаки отправил ему десятки обидчивых смайликов. Саске чуть смягчился и ответил, что у него всё хорошо и впервые за всё время он чувствует себя по настоящему счастливым. Настрой Наруто тут же сменился, что отразилось на забавных электронных рожицах. Он также сообщил о том, что его вместе с Гаарой взяли в национальную команду и вскоре они впервые выступят в матче на таком высоком уровне.       Саске стало легче после того, как он узнал, что полиция его не ищет. Возможно, он даже слишком перестраховался: ведь тела не было, значит, не было и преступления. А если и было, труп всё равно не найдут, ведь он покоится где-то на тюремном кладбище. Наверняка его семья не сразу узнала о его пропаже, а когда подала заявление, все следы присутствия Саске давно были уничтожены. Хотя прошло всего полгода, и это ещё не повод расслабляться.       Полмесяца назад, более менее восстановив постройки, они с Итачи решили немного наполнить свою ферму живностью и приобрели несколько кур и свою первую корову. Спокойную буренку, которая уже давала молоко, поскольку потребность в молочных продуктах была очень высока, как и в яйцах. К тому же, созревал их первый урожай: на днях брат выкопал картофель и дайкон, а сегодня Саске решил лично собрать свои любимые томаты.       Конец августа был очень жарким. Солнце нещадно палило, но Саске нравилось ощущать на себе это огненное дыхание окончания лета. На нём были укороченные лёгкие брюки, темная рубашка без рукавов, расстёгнутая практически до живота, полотенце на плечах и соломенная шляпа, защищающая голову и плечи от перегрева и ожогов. Он неторопливо срывал каждый томат с куста, осматривал его со всех сторон любуясь насыщенным красным цветом, и после этого клал в корзину. Грядка с томатами была самой большой (Саске лично её засаживал), поэтому провозился он с ними долго, каждый раз борясь с соблазном вкусить эти сочные плоды. Однако работы было много: он ещё хотел разобраться со старыми сливами на их участке и выяснить, смогут они плодоносить, или же стоит покупать новые саженцы. Вытерев пот со лба полотенцем, Саске поднял две полные корзины томатов с земли и отнёс их в дом. Итачи сегодня вызвался готовить обед (хотя он и так по большей части всегда готовил), но на кухне его не оказалось. Саске, вымыв руки и выпив воды, хотел вернуться в сад к работе, однако, проходя по коридору, в одной из комнат нижнего этажа, куда они перенесли старую и сломанную мебель, увидел брата. Дверь была приоткрыта, и Саске не мог не заметить его. Он подошёл к проёму и нахмурился. Итачи, одетый в длинную темную юкату, сидел на пятках, к нему спиной, но Саске знал, чем тот занимается. Уже не в первый раз он застаёт его в этом положении, на коленях, со склоненной головой и закрытыми глазами, сосредоточенно читающим про себя молитвы. Саске даже не думал, что после тюрьмы и того, что между ними было в первую неделю на ферме, Итачи посмеет вернуться к своей вере, ведь он сам несколько раз говорил, что этот путь закрыт для него. И всё же, уже месяца три Саске нехотя, но застаёт его за этим уединением. Нет, не то, чтобы ему не нравилось это, он даже не хотел мешать. Просто он не понимал, к чему это теперь, когда они оба живут такой неправильной жизнью.       — Зачем это? — когда Итачи закончил и поднялся на ноги, с вызовом спросил его Саске, проходя в эту комнату и кладя свою соломенную шляпу на трёхногий табурет. — Ты полгода драл меня во всех местах и позах, упиваясь своим содомским грехом, а как успокоился, так снова совесть проснулась? — усмехнулся младший Учиха, смотря на затылок брата и его расправленные плечи. — Зачем пытаешься снова что-то исправить? Ведь ты не сможешь спасти себя, если только снова не отречешься от меня. К чему эта пустая трата времени? Тебе давно уготована дорога в ад.       — Я просто привык, — отозвался Итачи, так и не разворачиваясь к нему. — Дурная это привычка, или нет, но избавиться от неё тяжело. Даже в тюрьме Кисаме смеялся надо мной так же, как и ты, — вздохнул Итачи. — Молиться за себя действительно бесполезно, но я нахожу в этом покой. Это облегчает мысли и душу, к тому же, я не пытаюсь спасти себя. А волнуюсь лишь о твоей душе, Саске.       Юноша невольно усмехнулся и даже сложил руки на груди.       — Моя душа. Неужели ты думаешь, что и её можно спасти? — вскинул брови он. — Да, ты утащил меня за собой и теперь я не представляю жизни без этого низкого животного секса, причем с собственным братом. Но дело даже не в этом. А в том, что я убил двух человек, Итачи, и ни капли не раскаиваюсь в содеянном. Моя душа опорочена ещё сильнее, чем твоя, и как бы ты ни старался, её уже не спасти. Так что, в ад я иду вместе с тобой.       — И всё же, даже если ты не веришь в это, верю я, — спокойно возразил ему Итачи. — И позволь мне хотя бы искупить часть твоих грехов.       — Делай, что хочешь, — снова усмехнулся Саске, приближаясь ещё на один шаг к нему. — Просто это выглядит слегка забавно. Я даже опасаюсь, что у тебя раздвоение личности или вроде того, — он осторожно скользнул руками по его талии, а затем сцепил пальцы на его животе, прижимаясь к спине. — Один день ты трахаешь меня без устали, имея и в рот и в зад, а в другой снова играешь в целомудренного святого, у которого чуть ли не нимб на голове.       — Я же сказал, что не свои грехи собираюсь искупать, — повторил Итачи, чуть развернув голову в сторону младшего брата, подбородок которого лежал у него на плече.       — А, то есть, ты можешь творить, что тебе вздумается, а я вроде как, тут совсем ни при чем, — снова повеселел Саске. — Это и правда забавно. Знаешь, мне даже нравится, когда ты такой… смиренный, — он поднял руку и стянул с волос брата резинку, распуская их, а затем снова сомкнул пальцы друг с другом и прижался к его спине теснее. — Это напоминает мне о том времени, когда ты был священником. Холодным и бесстрастным, чуждым к любви и страданиям, презирающим низменные плотские желания и стоящий выше любых удовольствий. Вот только всё это было фальшью, твоей маской, скрывающей дикую похоть и слабость к твоему любимому виду содомского греха. Ты не представляешь, как же приятно было срывать с тебя эту маску, видеть твою истинную порочную сущность. Знать, что мой брат не такой уж и идеальный, что у него тоже есть слабости. И главная слабость — это я, — говоря всё это, младший Учиха, вдыхал запах его волос и всё сильнее давил своими бёдрами на его и слегка тёрся о его округлости. Итачи, ощущая, что всё это не просто так, напрягся, и стиснул ладони брата, которые были сцеплены у него на животе.       — Саске… — выдохнул он, практически не шевелясь.       — Что, уже почувствовал? — хмыкнул тот, утыкаясь носом в его затылок и нетерпеливо двигая бёдрами. — Хочу тебя, — выдохнул он, добираясь губами до края его уха и мягко сжимая его.       — Тебе не стоит этого делать, — сдержанно ответил Итачи, слегка отклоняя голову.       — Почему же? — Саске снова сжал его так, что тот едва мог вдохнуть. — Хочешь сказать, что только тебе позволено брать меня?       — Нет, дело не в этом, — голос Итачи хоть и звучал ровно, но в его тоне Саске всё равно различал неуловимые колебания. — Один раз ты отомстил мне, и у тебя больше нет поводов делать это.       — Почему же? Ты знаешь, как мне понравилось это? Владеть тобой, наслаждаться твоим сильным красивым телом. Да, тогда я был груб, но даже моя грубость пришлась тебе по вкусу, так же, как и мне твоя. Пока мы не можем делать это по-другому, но нас обоих всё устраивает, верно? Или… — он немного помедлил, вспоминая слова брата. — Ты опять волнуешься, что я порочу свою душу? — дошло до младшего Учихи. — Ты хочешь снова взять на себя все грехи, нападая на меня, но знай, что не один ты желаешь сношаться со мной, а я больше никакая не жертва. Мне это нравится, и я хочу делать это снова и снова. И хочу быть не только малакией, — он презрительно покривил губами, вспомнив описание содомского греха. — Ты имел меня полгода, нии-сан, теперь мой черед это делать, — ладони Саске расцепились, а руки опустились ниже, скользя от живота к паху. — Если не хочешь, то запрети мне, — продолжил шептать Саске, уже ощущая, как дрожь наполняет его тело. — Против тебя я не пойду. Но не прикрывайся больше этими высокопарными словами. Просто скажи, что ты не хочешь, — его пальцы наконец-то стиснули пах, и Итачи, содрогнувшись, запрокинул голову назад, кладя её на плечо брата. Даже сквозь одежду он ощутил, насколько плоть его старшего брата затвердела от возбуждения.       — Саске… — снова выдохнул он, но на этот раз настолько слабо и безропотно, что у младшего брата даже потемнело в глазах, настолько желание ударило в голову. Сама мысль о том, что Итачи завёлся от того, что младший брат тёрся об его зад, возбуждала не хуже откровенных прикосновений.       — Это значит — да? — Саске судорожно развязал пояс на его юкате и рванул тёмную ткань вниз вместе с нижней рубашкой, обнажая его плечи. Его рот мгновенно наполнился слюной, когда он увидел этот изгиб шеи, переходящий в линию позвоночника и сведенные лопатки. Саске практически вгрызся в его плечо, отчего Итачи покачнулся и оперся руками на старый сервант, который раньше стоял в столовой. Пальцы младшего Учихи снова оказались в его паху, на этот раз сжимая плоть через нижнее бельё. Саске продолжал кусать его, смыкая зубы то сильнее, то ослабляя хватку, а его ладонь неспешно двигалась у брата между ног. Сам Саске тоже двигался, понимая, что не может держать себя в руках и готов закончить лишь от этого трения о ягодицы старшего брата. Впрочем, так и случилось. Он закончил, придавив Итачи к серванту и с такой силой укусил его во время оргазма, что после почувствовал во рту привкус крови. А затем, спустя несколько мгновений понял, что его рука мокрая, да и член у брата больше не стоит.       — Чертов мазохист, — прошептал младший Учиха, слизывая выступившие капельки крови после укуса. Итачи не мог выровнять дыхание и держался обеими руками за сервант. Саске так и не смог окончательно раздеть его, поэтому юката теперь свисала с предплечий старшего Учихи, а младшему очень хотелось заполучить его обнаженное тело, но одновременно не хотелось тратить на это время. Не прошло и двух минут, как он почувствовал, что у него снова встаёт.       — Совсем как ты, — усмехнулся Итачи, когда юноша нетерпеливо перевернул его к себе лицом и впился в губы. Саске чувствовал себя заведенным и уязвленным, поэтому и поцелуй вышел неровным и грубоватым. Покусывая губы и язык брата, он наконец-то смог избавить его от одежды, а заодно скинул с себя рубашку без рукавов и расстегнул штаны. Им овладел пьянящий трепет, когда он впился пальцами в торс брата и припал губами к его груди. Ему безумно хотелось ощутить всё это тело, объять его собой и поглотить. Ему хотелось касаться и владеть им, смотреть на него и ласкать, причинять боль и купать в нежности. Желаний было настолько много, что младший Учиха едва не зарычал от переизбытка чувств. Да, он хотел осуществить всё и сразу, но почему-то вся эта гамма эмоций вылилась в примитивный животный секс. Саске был зол на самого себя, что не может по-другому проявить свои чувства и всё опять сводится к сношению. Видимо, на большее он пока просто не способен.       В этой комнате было много старой или сломанной мебели, которую они разбирали и использовали как материал для починки помещений. Помимо серванта и табуретов, они перетащили сюда и стол, который оказался очень кстати. Понимая, что не может насытиться прикосновениями и поцелуями, Саске буквально прижал брата к этому столу и навалился на него сзади, сразу же вводя плоть в его тело. Итачи схватился за край стола, а Саске почувствовал, с каким трудом тот принимает его. И это было естественно — ведь сверху младший Учиха был всего лишь раз, в той гостинице сразу после побега. А эти полгода на ферме он позволял Итачи властвовать над собой, ведь это было именно тем, чего он так жаждал практически с того самого дня, когда это случилось в церкви.       Но брата он тоже желал, желал владеть им, просто это желание возникало не так часто, но проявляло себя неожиданно и очень сильно, буквально снося крышу. А если долго копившиеся эмоции зашкаливали, то Саске в очередной раз будто впадал в аффект, порой даже не осознавая, что творит. Его толчки были редкими, но сильными и глубокими, отчего дыхание Итачи каждый раз прерывалось, стол скрипел, и сам он двигался на этом столе, испытывая противоречивые чувства. Такой секс вряд ли мог кому-то доставить удовольствие, если только этот кто-то не был отъявленным извращенцем. Итачи таким не был, но если дело касалось его младшего брата, он тоже порой переставал себя контролировать, а больная зависимость и любовь к нему подавляли все прочие чувства. Тяжелое дыхание Саске слышалось над головой, а его пальцы практически намертво впивались то в спину, то в ягодицы, то в бёдра брата. Когда на очередном толчке младший Учиха прижимался к любовнику, старший ощущал, насколько пылает его тело. Было это от секса или от жары, он не знал, но почему-то, когда капельки пота капали с его носа на спину, похоть так ударяла в голову, что хотелось стонать.       Саске закончил, на этот раз зачем-то сжимая зубами его волосы. Когда он остановился, тело Итачи мелко дрожало, раскаленное этим соитием. Саске это ощущал, лёжа на нём сверху и снова касаясь паха. Член брата был не таким твёрдым, как до этого, но всё же налитым возбуждением.       — Ты горячий, — проронил старший Учиха, ощущая, как младший гладит его живот и пах и покусывает край и мочку уха.       — Да, солнце сегодня палит нещадно, — ответил Саске, наслаждаясь запахом его тела, находящегося в возбужденном состоянии. — Но, знаешь, мне это нравится. Я намеренно не стал скрываться в тени, потому что палящие лучи мне напоминают о тебе. В твоих объятьях я горю практически также, — уперевшись ладонями в стол, он приподнялся, чувствуя влагу между их телами.       — И сейчас ты тоже пылаешь вместе со мной, несмотря на то, что обычно похож на ледышку, — шепнул Саске и внезапно снова толкнулся в его тело так, что стол под ними заходил ходуном.       — Осторожнее… — судорожно выдохнул старший брат, вопреки словам понимая, что хочет, чтобы любовник двигался ещё более порывисто.       — Ты волнуешься за себя, или за стол? — усмехнулся Саске и навалился на него, жадно кусая за сгиб шеи. Старший Учиха не смог ответить, да и младший перестал задавать вопросы, поглощенный этим процессом с головой. Его снова затягивало. Ужасно затягивало это ощущение бесконтрольной власти над братом. Да, он знал, что завладел им не силой, что Итачи поддаётся ему, что возможно желает этого не меньше Саске, и всё же ему, как и младшему брату, пришлось переступить через свою гордость, чтобы отдаться вот так, чтобы позволить иметь себя таким унизительным образом. И получать от этого неимоверное удовольствие.       Упиваясь своим превосходством и властью, Саске ощущал, как брат горит и тяжело дышит под ним, цепляясь за стол, который едва выдерживал их двоих. Тело Итачи было влажным, а каждый его изгиб — безумно соблазнительным. Саске всегда считал, что брат сильнее его и больше, но сейчас он ему казался невероятно стройным и гибким, несмотря на то, что после тюрьмы Итачи прибавил в мышечной массе, да и физическая работа на ферме давала о себе знать. Саске был практически таким же, но сейчас ощущал себя настолько мощным и огромным, словно он какой-то великан. Их секс, когда Итачи оказывался снизу, проходил буквально на изнеможение. Младший Учиха мало и редко касался его, отчего брат долго не заканчивал, наслаждаясь этой мукой, в то время как Саске мог закончить, находясь в нём, два или три раза. Он практически не отдыхал сам и не давал отдыха брату, заводясь беспрестанно и без устали имея его. Итачи, хоть и мог, тоже не касался своей плоти и не приближал долгожданный экстаз. Он, как и Саске, в такие моменты не стремился как можно скорее достичь пика их страсти, а испивал каждую минуту их соития до последнего.       Впрочем, продолжаться до бесконечности это не могло, да и Саске жаждал довести себя и брата до беспамятства. Под конец он стал двигаться настолько резко и глубоко, а на последнем заходе толкнулся так мощно, упираясь всем своим весом в тело любовника, что старый стол под ними всё же не выдержал, его ножки подкосились, и они рухнули вместе с ним на пол, задыхаясь от бурного экстаза. Итачи сразу же перевернулся на спину на полу, Саске тоже отполз от крышки, ощущая, как та болезненно упирается в бок. Несколько минут они оба просто лежали на полу, приводя дыхание, мысли и чувства в порядок. Итачи справился с этим быстрее, а вот Саске как всегда после своего буйства, ощутил приступы своей совести.       — Наверное ты думаешь, что я до сих пор ненавижу тебя и пытаюсь мстить, — хрипло произнёс он, повернув голову к брату. Итачи лежал с закрытыми глазами, дышал через рот, а ноги слегка сгибал в коленях. — Но это не так, — Саске стиснул кулаки, вновь устремляя свой взгляд на потолок. — Я зол на самого себя за то, что не способен по-другому выразить свои чувства. А чувств у меня очень много, нии-сан, и все они такие сильные и разные, что я просто не справляюсь с ними и в итоге всё выливается в это: я просто набрасываюсь на тебя и грубо имею. Да, мне мерзко от самого себя, но почему-то я не могу по-другому, — он приложил предплечье к лицу, закрывая глаза. — Прости… меня, — выдохнул юноша, не зная, как ещё исправить эту досадную оплошность.       — Саске… — голос Итачи как обычно был наполнен глубинным спокойствием. Он перевернулся на бок и тронул брата за руку, пытаясь посмотреть ему в глаза. — Не за что просить прощения, Саске, — когда тот виновато взглянул на него, произнёс старший Учиха. — Ведь ты не сделал со мной ничего того, чего бы не делал я.       — И всё равно, со мной ты уже ведешь себя по-другому, — признался юноша. — Да, ты тоже частенько бросаешься на меня вот так, но всё равно в твоих движениях не так много резкости и грубости, как прежде. Хотя я хочу их получать.       — Знаешь, — Итачи внезапно усмехнулся и снова опустился на пол, — тебе снова не понравится то, что я скажу, но всё же. В том, что ты не можешь выразить свои чувства, виноват тоже я. Потому что я научил тебя этому, — он немного повысил голос, чувствуя, что Саске начнёт спорить с ним. — Я подал тебе дурной пример, я первым выразил свои чувства через грубость и силу. И вот теперь ты хочешь получать их снова и снова таким образом и сам передаёшь их так, как умеешь. Потому что другому тебя никто не учил, — он печально посмотрел на брата и покорно прикрыл глаза, будто признаваясь в своей ошибке.       — Не знаю, — Саске поднял корпус и сел, обхватывая свои колени. — Я хочу… не только иметь тебя. Хочу обнимать, целовать, дарить… более нежные ласки. Но когда доходит до дела… — он прижал ладонь ко лбу, — я будто срываюсь в пропасть, и мне уже ничего не надо, лишь бы только получить и поглотить тебя.       — У меня так же, Саске, — Итачи коснулся его плеча, — так что не вини себя. — Знаешь, это поправимо, — он тоже немного приподнялся, а младший Учиха хмуро взглянул на него, не веря словам. — Я хочу привести тебе аналогию с едой. Представь, что ты голоден, очень голоден. И вот перед тобой лежит пища. Мясо, овощи, фрукты… Ты можешь сделать из них какое-то сложное блюдо, очень вкусное и красивое. Но ты голоден, Саске, — подчеркнул он. — И на готовку у тебя нет ни сил, ни времени. Голод и так сводит тебя с ума, а если ты ещё будешь тратить время на приготовление, так вообще лишишься чувств. И что же ты сделаешь в этой ситуации? — он слегка приподнял брови.       — Я… — проронил Саске, ощущая, что в горле пересохло. — Буду есть.       — Да, — Итачи кивнул головой, поправляя свои растрепавшиеся волосы. — Ты начнёшь есть. Сначала то, что не нужно готовить — фрукты и овощи, а мясо отваришь, потому что это быстрее всего. Ты насытишься этим, и тебе не нужно получать удовольствие, ты просто хочешь утолить свой голод. У нас так же, Саске. Мы были порознь слишком долго и слишком долго желание изводило нас вдали друг от друга. И вот, когда мы наконец-то смогли быть вместе, голод возникает раз за разом, и мы едва можем утолить его до следующей вспышки. Грубый секс между нами — как то вареное мясо, приправленное редкими овощами, а поцелуи — как фрукты на десерт. Но это закончится. Рано или поздно мы, наконец, насытимся этой примитивной едой и захотим большего. Да, Саске, — он снова слабо улыбнулся, видя, как широко и взволнованно открылись глаза младшего братишки. — Изысканное блюдо просто так приготовить невозможно. Для этого нужен опыт, сноровка, знания и интуиция. И чтобы добиться этого, достичь вершины, нужно приготовить десятки, сотни обычных блюд. Мы будем идти к нашему изысканному блюду постепенно, начиная с простого и примитивного и с каждым разом понемногу усложняя его. Так что не переживай, что сегодняшняя попытка тоже провалилась, — он усмехнулся и покачал головой. — Ведь у нас ещё много времени, чтобы испробовать всё.       — Нии-сан… — ошеломленно выдохнул Саске и, видя, как брат подаётся вперед, позволил ему сжать себя в объятьях. — Ты правда веришь, что я больше не испытываю к тебе ненависти? — обнимая его в ответ, спросил младший Учиха.       — Да, верю. Ты никогда не мог лгать, Саске, особенно, мне.       — Зато ты в этом превзошёл меня, — проворчал младший брат, отстраняясь от старшего. — И не нужно снова обвинять себя во всех грехах. Мы с тобой братья, а значит, и желания у нас могут быть схожими. Так что, может, я не из-за твоего влияния стал таким, а это уже было во мне.       — Может быть, — Итачи легонько потрепал его по голове и поднялся на ноги. Его юката оказалась под сломанным столом, да и рубашка Саске тоже. — И всё же, после этого легче, правда? — проронил он, смотря на брата. Тот, любуясь его телом, коротко кивнул и тоже встал.       — Я… не ручаюсь за себя, — неуверенно пробормотал он, приблизившись к Итачи и положив ладони ему на пояс, а затем спустив ниже, к бёдрам. — Ты слишком красив, чтобы эта красота принадлежала только тебе.       — Ты тоже, — Итачи поцеловал его сначала в лоб, затем в щеку и замер перед губами. Саске, по привычке, мрачно и подозрительно смотря на него, прикрыл глаза, будто сдаваясь, и брат накрыл его губы поцелуем. Не очень страстным, но и не нежным, возбуждающим и успокаивающим одновременно. Противоречивым, как и весь Итачи.       — Я… собрал томаты, — пробормотал Саске, когда этот поцелуй закончился, а брат принялся целовать его шею, вгоняя парня в краску. — Можешь приготовить что-нибудь вкусное из них?       — Обязательно. Что ты хочешь? Салат, пирог или десерт? — спросил старший брат и коснулся губами мочки уха, отчего у младшего побежали мурашки.       — А может, всё и сразу? — ляпнул он, потому что сейчас совершенно не хотелось думать о еде. — А я… соберу ещё яблок. Там много нападало и на деревьях ещё осталось. Так что…       — Так что… — повторил Итачи, согревая дыханием его губы. Саске видел его глаза близко-близко, а шоколадная радужка казалась такой тёплой и мягкой, что он уже не верил, что когда-то брат смотрел на него с презрением и равнодушием. Что когда-то они были так далеко, что даже не могли поговорить и попытаться понять друг друга. Что когда-то они причиняли боль и заставляли друг друга страдать, думая, что так будет лучше. Всё это осталось в прошлом. И сейчас, смотря в эти лучистые глаза, он понимал, что больше никогда Итачи не причинит ему боли, а сам Саске будет стараться дарить только радость. И делать счастливыми их обоих.       — Попытаемся приготовить наше изысканное блюдо вместе?

КОНЕЦ