Потерянное счастье

— А потом меня резко хватают за ногу, и я утопаю в чёрной дыре, зажмуриваясь от яркого света, — альфа возбужденно машет руками, едва ли не задевая локтем ромашковый чай, который любезно вскипятил невыспавшийся Чонгук, что сидит напротив приятеля широко зевая. — А после на меня обваливаются горы молочного шоколада и в руке появляется лопата, которую тут же выхватывает зелёный снеговик, а потом… — парень с пепельными волосами интригующе замолкает, кладя руки на сердце, а после скорбно выдыхает, демонстративно прикрывая глаза. — Я погибаю, — заключает он, поджимая губы и с ожиданием разглядывая друга, который смотрит в ответ как-то недоверчиво и скептично. — Ты что-то куришь перед сном? — хриплым голосом интересуется Чонгук. И это, наверное, кажется очень забавным, только вот ему отчего-то совсем не смешно, и Юнги болтающий обо всем, что попало, начинает конкретно раздражать и давить на раскалывающийся мозг, отражаясь противным звоном в ушах. Он усмехается сам себе, неожиданно замолкая, а после подаётся вперёд на секунду задумываясь. — В чем дело, приятель? — заботливо укладывая ладонь поверх чонгукового плеча, интересуется альфа. Взгляд у него обеспокоенный и печальный, словно он заранее знает ответы о том, что творится в чужом, изнывающем сердце. В воздухе воцаряется тишина, нарушаемая каплями дождя, что бьют по стеклу, возвращая в реальность, а после слышится тяжёлый выдох, и сердце бьётся быстрее. — Он снился мне… — тихим голосом отвечает Чонгук, опуская блестящие глаза. На душе тоскливо скребутся чёрные кошки, и сердце разрывается в клочья от их цепких когтей, что совсем не щадят. Добивают. Юнги делает глубокий вдох и импульсивный разочарованный выдох, в его глазах доля недоверия и какого-то нездорового осуждения, что с годами ничуть не меняется. В этом весь он. До сих пор одинокий, не любящий и нелюбимый, поэтому в любовных делах непросвященный и до жути прямолинейный. — Я жду слов о том, что это дурацкая шутка, — после продолжительной паузы проговаривает Юн, все так же глядя на поникшего друга. Сколько боли он таит за этой слабой улыбкой и бархатным голосом, что крепко держится не срываясь на высокие ноты. Чонгук всегда был сильнее. У него стальной характер и защита от ненужных эмоций. Вот только это другим так кажется, — альфы ведь не плачут, не страдают. А самому Чонгуку хочется волком выть от раны, что гложет сердце со временем лишь углубляясь. — Не шутка, — констатирует Юнги, тяжело вздыхая и соскальзывая ладонью с опущенных плеч. — Три года, Чонгук, — напоминает он, словно темноволосый сам не отсчитывает дурацкие, мимолетные дни, что пролетают шаг за шагом, сохраняя каждое воспоминание глубоко в душе до самых мелочей, до самого больного. — Вы оба идиоты, — добавляет Юн, даже не стараясь поддержать друга тёплыми словами, который кажется вот вот задрожит, позволяя хрустальным капелькам скатиться за ворот рубашки. — Если бы я только мог стереть себе память, — в голосе боль от безнадёжности и щемящей обиды. Тэхён не отпускает ни на секунду, держит крепко, причиняя только страдания, прижимает лишь сильнее, лишая рассудка. Он везде, — в серой толпе и миллионах прохожих; в лучезарных звездах, рассыпавшихся в ночной черноте; в голосах спешащих незнакомцев; в каждой мысле, в каждой клеточке души. — Я счастливым хочу быть, понимаешь? — губы вздрагивают, тут же поджимаясь, и Чонгук дёргает плечами, опуская голову и закрывая лицо руками. Ему бы хоть глоток светлых лучей; хоть каплю нежности, что залечит раны; хоть дня без мыслей о том, кто, быть может, совсем не скучает. — Так отпусти, прекрати держать, если это делает больнее, — надрывисто отвечает Юнги, повышенным тоном. Он хватает Чонгук за плечи немного встряхивая и заглядывает в красный, отчаянный взгляд, что бегает по его лицу не в силах остоновиться. — Перед тобой мир огромный и все его прелести, а ты страдаешь хрен знает сколько из-за одного человека, что даже не думает о тебе, — каждое слово отпечатывается в сознании, ударяя только сильнее. Отрезвляет, словно опуская в ледяную воду и бьёт пощечинами по щекам, возвращая в реальность. — Оглянись вокруг, — смягченным шёпотом просит Юнги, расслабляя тяжёлую хватку, — твоё счастье близко, — совсем тихо добавляет он, напоследок молча поглаживая альфу по предплечьем и без лишних слов, удаляясь из виду. Чонгук не знает, когда хлопнула дверь; не помнит, как Юнги вышел из его квартиры; не слышит как бьётся сердце у него в груди. Дрожащие пальцы подхватывают кружку с невыпитым чаем, и темноволосый поднимается с места, одну руку уложив на сердце, словно в надежде унять режущую боль. Хватка невольно ослабляется, позволяя стеклянной чашке выскользнуть из юрких пальцев с грохотом приземляясь на пол. Осколки стекла разлетаются по ламинату, напоминая чувство, что терзает глупое сердце, разбивая его на маленькие кусочки, такие же, как и те, что собирает Чонгук, дрожащими пальцами. Острые углы разрезают мягкую кожу, выскальзывая из ладоней, и парень всхлипывая поднимает окровавленные руки, оглядывая их с неким ужасом, словно держал только что изливающиеся кровью сердце, так и не сумев склеить его в одно целое. Он хлопает влажными ресницами, поднимаясь с пола и едва переставляя ватные ноги. Ладони, по которым медленно стекают алые струйки все ещё подняты перед лицом, и Чонгук не уверен, что у него хватит сил, заклеить мелкие раны и остановить сильное кровотечение обычной водой, поэтому он оглядывается вокруг, глубоко вдыхая. Унимает на секунду дрожь во всем теле и подходит к входной двери, предварительно зажмуривая глаза и подавляя поток солёных слёзинок, что едва ли держатся на ресницах. Лестничная площадка пропахла краской и свежей мебелью, а на белой плитке остаются маленькие капельки, что спадают с чонгуковых пальцев, разукрашивая алым цветом короткую дорожку. Он проходит прямо, ногой подтолкнув дверь квартиры, чтобы захлопнуть её без помощи рук, и невольно замирает, уставившись перед собой. Заявится к соседям за первой помощью кажется бредовой идеей, но Чонгуку совсем не хочется умирать посреди собственной квартиры в осколках любимой кружки, поэтому он выпрямляется, тут же чувствуя сильное головокружение. Сердце стучится быстрее, а в нос бьёт знакомый вишнёвый привкус, что тут же оседает на губах, лишая рассудка. Чонгуку кажется, что он вот вот хлопнется в обморок с окровавленными ладонями и рубашкой, что запачкалась от неуклюжих движений. Пальцы сами тянутся к звонку, и парень едва касается белой кнопочки, нажимая на неё из последних сил. Голова идёт ходуном от опьяняющего аромата и боли, что сжимает сердце, но тело движется вперёд без лишних раздумий, требует хоть капли заботы. За дверью слышатся шаги, а после короткий щелчок, и перед Чонгуком вырастает силуэт высокого парня, что пораженно ахает, как только темноволосый медленно поднимает глаза, встречаясь с его испуганным взглядом. Губы вздрагивают не в силах объясниться, а ноги будто врастают в землю, не позволяя сорваться с места и сбежать в тёмный уголок. Лишь колени подкашиваются, а лёгкие лишаются кислорода, заполняясь знакомым запахом вишни, что теперь кажется до безобразия приторным. Чонгук встряхивает головой, надеясь смахнуть галлюцинацию, но открыв глаза все так же видит изумленного Тэхена, что шепчет что-то, смотря на него восхищенным и испуганным взглядом; тянет дрожащие руки, хватая альфу за запястье и втягивает за порог квартиры, оглядывая его как самую ценную драгоценность. Что говорят эти прекрасные, любимые губы, — Чонгук не знает. Он растворяется в потухающем сердцебиение, исчезает в каком-то беспросветном тумане, чувствуя лишь тепло от чужих рук, что крепко прижимают к себе. Горячее дыхание возле шеи обжигает резкой волной, и по спине проходятся мурашки. Чонгуку кажется, что он не дышал все эти годы, что не чувствовал себя все долгие дни, пока эти родные руки не дарили ему заветные объятья, в которых он готов задохнуться. В голове немыслимый бардак, а опьяненный взгляд едва фокусируется на взволнованном лице Тэхена. Он говорит так много, трясет его за плечи и снова прижимает к себе, обжигая горячим шёпотом; у него в глазах боль от неизвестных Чонгуку причин и неистовый страх, что отражается дрожью в руках, которыми омега подхватывает опущенную голову, заглядывая в блестящие глаза. Каштановые локоны, что смотрятся так в новинку, падают на лоб, привлекая своей мягкостью; и Чонгук теряется в этой параллельной реальности, где аромат любимой вишни кажется поистинну настоящим. Тело обмякает в хрупких руках Тэхена, и альфа окончательно прикрывает веки, падая на чистый ламинат с глухим грохотом. Неожиданно становится темно и сознание вертится по кругу, лишая способности двигаться. Ни света, ни чувств, ни прикосновений, — Чонгук отключается, расположившись в просторной прихожей, и больше не замечает нежного обеспокоенного взгляда, что разбивает его сердце куда сильнее, чем раньше.

***

— Глупый, — нежно щебечет Тэхён, поглаживая пальцами, израненные руки. Он перевязал каждую рану мягкими повязками, отмыл кровь с холодных ладоней, и уложил обездвиженного парня в кровать, избавив от испачканной рубашки. Взгляд скользит по крепким предплечьям и выступающим ключицам, которые так невыносимо хочется поцеловать, поднимаясь к мощной шеи, что призывно открыта для мягких и нежных губ. Тэхён борется с соблазном отогнуть пуховое одеяло, чтобы вдоволь налюбоваться этим прекрасным телом; запомнить каждый миллиметр, дотронуться до тёплой кожи. Чонгук перед ним, — беспомощный, слабый, потерянный. Явился, словно бездомный котенок, сразу упав на руки и требуя хоть капли нежности и заботы. У Тэхёна от такого сердце ёкает, а сам он тает, не в силах отвести влюблённого взгляда, наполненного восхищением и болью за любимого. Ему кажется, что Чонгук стал взрослее, — покрепчал, вырос, заделался только краше; кажется, что в уголке его глаз стало чуть больше морщинок, а его желанные губы совсем забыли о счастливых улыбках за эти невыносимые года. Тэхён поправляет одеяло в миллионный раз, укрывает альфу, не позволяя замёрзнуть. Надышаться не может любимым запахом бодрящей мяты, что ослабел от нехватки омежьей любви или боли. Он слушает его дыхание, разглядывая вздымающуюся грудь, не жалеет слез облегчения и скопившиеся страданий, позволяя скатываться по щекам, падая на чужие ладони, что Тэхён держит в собственных руках, прикасаясь кончиками губ; разрешая себе насладиться ароматом любимой кожи, пробуя на вкус заветное имя из раза в раз. Чонгук~и. — Самый красивый, — шепчет он, укладываясь рядом с альфой и поворачиваясь к нему всем корпусом, чтобы получше разглядеть его идеальный профиль. Тэхёну хочется просыпаться рядом с ним, согреваясь в любимых объятьях, хочется иметь это необходимое право — касаться его приоткрытых, обветренных губ; вырисовывать пальцами узоры на подтянутом рельефном прессе, дышать на ухо рвано и несдержанно, хочется вновь услышать хриплые стоны, почувствовать все, что не ценил когда-то. Веки Чонгука вздрагивают, и ресницы немного дрожат, когда он приходит в себя, медленно открывая затуманенный взгляд и встречаясь с потолком незнакомой квартиры. Тэхён терпеливо ждёт, наблюдая за учащающимся дыханием; выдыхает совсем бесшумно, словно опасаясь спугнуть; но альфа не растворяется, не исчезает, словно мираж, — облизывает пересохшие губы, восстонавливая дыхание, и первым делом, поднимает перевязанные ладони перед собой, разглядывая их, словно в первый раз. — Тэ… — тихо выдаёт он, хриплым и низким голосом, от которого у омеги по всему телу пробегают мурашки и дыхание застревает в горле, не позваляя шевельнуться. Чонгук будто вспыхивает, восстановив в памяти недавнюю картину, его грудь заметно вздымается от учащенного дыхание, и он чуть ли не подрывается с места, впадая в суетливую панику. Всё в округе собирается по кусочкам, и сердце вырывается из груди, пока сознание выстраивает образ Тэхена, что крепко держит в своих руках, не позволяя упасть. У Чонгука воздух заканчивается, и он пропускает несколько выдохов, взволнованно оборачиваясь. — Я здесь, — тихо зовёт Тэхён, едва касаясь обнаженного плеча, и заставляя темноволосого легонько вздрогнуть. Он опасливо поворачивает голову, глядя с нескрываемым изумлением. У него в глазах миллионы эмоций, что слабое сердце омеги едва ли выдерживает, рушась под этим тяжёлым взглядом. Чонгук выдыхает равно, не веря в происходящее, покрывается колючими мурашками, не решаясь двинуться с места, смотрит испуганно и замирает, игнорируя колотящиесе сердце. — Это сон? — недоверчиво интересуется альфа, подавляя волну, подступающих слез. Пальцы по прежнему дрожат, но Чонгук так хочет убедиться в его подлинности, что он подносит перевязанную ладонь, осторожно касаясь тэхеновой щеки. Омега под его прикосновениями тает, льнет ближе, оказываясь совсем близко, а Чонгук едва касается его мягкой улыбки, пробует на ощупь его тёплые губы и сам едва заметно улыбается, чувствуя как загораются искры в черных глазах. — Детка… — выдыхает темноволосый, чувствуя надрывное дыхание Тэхена, что смотрит на него доверчивым глубоким взглядом и тянется, сокращая ничтожную дистанцию, а после замирает, не в силах надышаться обжигающим телом. — Я люблю тебя, — бархатным голосом шепчет Тэхён, касаясь чонгукова носа самым кончиком. Он чувствует любимый запах, растворяясь в размеренном дыхании, замирает в паре миллиметрах, прикрывая веки, и добавляет: — Всегда любил и буду, — нет сил держать всю боль, что он таил во время разлуки, нет сил хоть немного прояснить насколько же он скучал; поэтому Тэхён лишь подается вперёд, накрывая чужие губы, вкладывая каждое слово в бережный и нежный поцелуй. Ласкает Чонгука чувственно и развязно, рассказывая как сильно соскучился по их поцелуям, по его дыханию, что опаляет омежий рот; по лёгким прикосновениям, на которые альфа отвечает неторопливо и нежно, словно пытается продлить невесомое удовольствие; распробовать каждый оттенок любимых губ, что соскальзывают с нижней на верхнюю, вылизывая самую душу. Руки сами опускаются на хрупкую талию, по собственнически прижимая к себе, и Чонгук не хочет сейчас держаться, поэтому он проскальзывает перевязанными ладонями под хлопковую ткань белоснежной рубашки и накрывает тёплую кожу, наслаждаясь этой близостью и каждым движением. Тэхён в его руках растворяется, теряется не в силах спастись, сплетает их языки в горячий поцелуй, требуя большего, прижимаясь ближе к крепкой груди, зацеловывая каждую рану. Он ведёт пальцами по предплечьям, останавливаясь на крепкой шее; обхватывает её, медленно зарываясь в волосы и впивается в персиковые губы, не в силах оторваться. У него в руках самое драгоценное чудо, самый желанный на свете человек, что дрожит под его прикосновениями, целует так чувственно и нежно, что дышать становится легче. Мурашки по коже дополняют красочный образ, и Тэхён мажет губами вдоль линии подбородка; переходит на шею, заставляя Чонгука откинуть голову и прикрыть глаза от неземного удовольствия; он выцеловывает обнажённые ключицы, оставляет слабый засос, не в силах насытиться молочной кожей, что так подходит к его губам. Душа в душу, и сердца отбивают в унисон немыслимый гимн их маленького мирка, что вдруг зацвел с новыми красками, отпустив крепкие корни. — Я люблю тебя намного больше, — шепчет Чонгук обжигающим шёпотом, что отдаётся мурашками в коленках, и бабочки в животе пархают лёгкими крылышками, когда омега возвращается к исцелованным губам, продолжая сладострастную пытку. Как же долго он хотел почувствовать это дыхание, как невыносимо бесконечно мечтал прикоснуться к этому лицу; как жаждил растаять в родных объятьях, — нет слов, чтобы описать то, что расцветает в сердце Тэхен, нет ничего прекраснее того, что он чувствует сейчас. Словно глубокие раны затягиваются, оставляя лишь шрамы, которые Чонгук зацелует со временем, заставит позабыть; согреет своими руками и опьяняющим дыханием; навсегда останется рядом, чтобы больше не чувствовать эту невыносимую боль. — Я так скучал, — выдыхая, проговаривает Тэхён. Он изучает желанное тело, словно впервые; целует, открывшийся лоб; спускаясь к прикрытым векам; затягивает темноволосого в новые поцелуи, ощущая как все становится на свои места. Сердце стучится, наполненное жизнью и любовью, и страсть, разгорающаяся в глазах, пробирает до кончиков пальцев, когда Тэхён чувствует чужое биение, сильнее впиваясь в желанные губы. И мир вокруг замирает, останавливая время лишь для этих двоих, что не могут надышаться друг другом; не могут поверить, что поступили так глупо, лишая себя истинного счастья. Все пазлы складываются воедино, и на глазах появляются слезы радости от необходимого тепла, что склеивает разбитые сердца. Воскресает самое важное, что давно затерялось в глубинах бесконечных осколков, и чувства, затопившие душу, возгораются с новыми силами, негосимым горячим огнём. А завтра новый день и новая жизнь, наполненная только друг другом. Самое счастливое утро и целая вечность впереди, что греет едва ли не потухшие сердца, и детская радость играет в груди, заставляя улыбаться самыми счастливыми улыбками; растягивать время неторопливо и трепетно, дразнить медленными касаниями, любить ещё крепче, а дышать только друг другом.