любила

      Это было больно. Так больно, словно дали удар под дых и также неожиданно. Не от нее. Не от той, кого вырастила, кого считала практически своим ребенком и кого любила, как свою дочь. Да она и считала Сабрину своей дочерью, хоть никогда и не говорила это вслух. И подобные слова, брошенные в гневе ради какого-то мальчишки, заставляли замереть, чувствуя, как в глазах предательски закипают слезы и не видя ни грамма раскаяния от Сабрины.       Она плохо соображала, слушая, что говорила сестра в ее защиту, не помнила, что сама сказала девочке перед тем, как почти бегом залететь в комнату и сползти вниз в бессильной ярости на саму себя и понимая, что именно любовь к Сабрине была тем, что причиняло боль. Такую боль, которая, казалось, была нестерпима, которая рвала изнутри на сотни кусков и заставляла задыхаться от беззвучных рыданий, сидя на полу комнаты. Она ненавидела в себе возможность любить, потому что именно из-за любви познала ту самую адскую боль.       Сабрина была права и не права одновременно. Потому что Зельда действительно не была ее матерью, но при этом будто сама забывала, что является всего лишь тетей и вела себя с девушкой, как со своим ребенком. Которого у нее никогда не будет.       Когда она бросила прямо в лицо племяннице, что та поймет цену колдовства также, как это поняли Зельда и Эдвард, она буквально почувствовала, как напряглась Хильда и непонимающе посмотрела на нее Сабрина. Но женщина боялась объяснений и совершенно не хотела рассказывать о своей боли кому бы то ни было.       Она знала, что должна подняться, собраться с силами и снова стать той всесильной тетушкой Зельдой, к которой каждый член их семьи бежит в том случае, когда все плохо. Но сейчас отчего-то не получилось, да и не хотелось. Она устала и это открытие было настолько неожиданным, что даже слезы высохли, оставляя на щеках неприятное ощущение корки.       Но тем не менее, она встала. Сделала глубокий вдох, ощущая, как заболело что-то в районе груди, скинула платье и нашла в ящике заветную вещь. Голую кожу неприятно холодило, в то время как ладони вспотели, а глубоко внутри разливался жар. Первый удар рассек воздух, опустился на голую спину и первый резкий вдох вырвался через плотно сжатые зубы.       Она сказала Фаустусу правду - Сабрина была ее ответственностью. И ее ошибкой. Как бы страшно это не звучало, но последнее время Зельда всерьез думала о том, что Хильда была права, говоря, что они не справятся. Не смогу воспитать ребенка Эдварда так, как хотел бы сам Эдвард. И они не смогли. Она, Зельда, не смогла.       Удары обрушились на незащищенную кожу и каждый следующий заставлял слезы закипать в глазах, но каждый новый был сильнее. И когда в комнату буквально ворвалась Хильда, слезы уже струились по щекам, размазывая тушь окончательно.       И это оказалось именно то, что ей было нужно. Поддержка, от которой Зельда пряталась всю жизнь, когда старалась казаться сильной и не просить помощи, именно в эту секунду стала спасительным кругом. А сестра, которая столько значила, просто прижала Зельду к себе покрепче и, проклиная саму себя, начала осторожно гладить рыжеволосую. Потому что другого способа успокоить Зельду Хильда не знала.       И Зельда собралась. Привычно надела на себя маску, выставила Хильду, чтобы одеться и избежать лишней неловкости и спустилась на крыльцо. Потому что знала, что будет нужна Сабрине. Потому что всегда любила этого ребенка, с ее рождения и до нынешней секунды. И понимала, что ни что, никакие слова и поступки племянницы не заставят ее всерьез сожалеть о решении воспитывать дочь брата. А слезы? Они просто слабость, с которой Зельда за долгие годы научилась успешно бороться.