Broken time

      Когда время разбилось, мир вздрогнул: в одночасье почти три четверти человечества просто пропало, их дома и офисы исчезли вместе с ними, поглощенные фиолетовым сиянием, из которого выплыли первозданные пейзажи древней земли. Я едва успел остановиться перед одним из таких разломов, пожравших пешехода передо мной: бедняга бежал куда-то, оттолкнул меня в сторону, а через мгновенье его пятка и часть рюкзака осталась тут, а он сам будто испарился, стертый волной чего-то, отдаленно похожего на бордовое стекло, за которым оказалась первобытная лесостепь. Из высокой травы на асфальт выпрыгнул мелкий грызун, понюхал чужеродный ломоть плоти, выпавший из остатков кроссовка, схватил лежащую на битумном покрытии семечку и прыгнул обратно. Стоящая рядом со мной на светофоре женщина от этого тонко завизжала, вслед за ней в слезы бросилась какая-то мелкая пигалица, и все человеческое море впало в паническую ярость, истерично хлынув вглубь уцелевшего квартала, вырвав меня из ступора.       Дальнейшее я помню смутно: кто-то куда-то бежал, крики, мат, стрельба, какой-то обезумевший поп, потрясая голым достоинством, орал что-то про второе пришествие, призывая всех к посту и молитве, света не было, водопровод отказал, автомобили сбились в пробки, в общем, типичный апокалипсис. К счастью, я все же смог добраться до своей квартиры, в которой и заперся, питаясь тем же, чем и обычно: овсянкой быстрого приготовления с тушняком, только воду, запасенную для кулеров свежеарендованного офиса, грел в камине вместо газовой плиты. В общем, выживал, как мог. Несколько раз в дверь ломились какие-то люди, но на третий день все постепенно начало налаживаться: дали свет, в город вошла армия, а через несколько часов появилась и мобильная связь. Тогда же и стали поступать первые организованные сообщения о каких-то неведомых тварях, внезапно появившихся на городских улицах, растерзанных трупах и странных людях, кутающихся в вонючие шкуры и нападающих с каменными копьями на проезжающие автобусы.       Три месяца спустя мой бизнес умер окончательно: никто не хотел вкладывать деньги в роботов для доставки пиццы в развалившемся мире, находящемся на грани ядерной войны, в котором сообщение между городами возможно лишь по воздуху и по радио. Правительства ведущих стран стали обвинять друг-друга в случившемся, достав из-под полы всякие разные фантастичные проекты, выловленные их спецслужбами в разных сумрачных подвалах. В общем, истерия нарастала, а ученые, охренев на радостях от того, что внезапно получили доступ ко всякой палеофауне и палеофлоре, начали ссаться кипятком и требовать денег. Что странно, даже получали: если раньше все эти мегатерии и прочие смилодоны с неандертальцами были не более чем страшилками для детей, то теперь на стаю саблезубых тигров можно было внезапно нарваться в городском парке, часть которого плавно перетекала в протянувшееся на несколько десятков километров бесконечное поле, если до этого тебе не присунут в бок копьем за красивую лисью шубу или бусики из бисера.        В конце концов, устав бороться, я продал за полцены все имевшееся оборудование и распихал патенты, выручив с них еще несколько лишних тысяч долларов. Ну как лишних, я их потратил на вещь, о которой мечтал всю жизнь: кожаный плащ. Вы будете смеяться, но плащ был крайне специфичной вещью: пошитый на заказ, специально под меня, с вшитыми внутрь кевларовыми и керамическими бронепакетами, прикрывавшими весь торс и шею под стоячим воротником, а на сдачу затарил два армейских цинка 223. В свете разгулявшейся на улицах преступности и всякой дичи с десятисантиметровыми клыками это было весьма полезно. Однако и без того нелегкая кожа стала весить килограммов под двадцать, зато прибавила уверенности, как и старый АУГ, который у меня валялся в оружейном сейфе уже года два, периодически даря мне немало приятных эмоций на стрельбище. Первое время я даже до магазина едва доходил в таком вот одеянии, но человек такая зараза, что приспосабливается ко всему, так что привык, даже по лестнице бегал. В общем, к реалиям нового мира я был вполне готов, с чем себя и поздравил, выходя одним утром на изрядно притихшие улицы. Снующие то тут, то там прохожие озирались по сторонам, кося на оборванного рыжеволосого носатого крепыша, с урчанием роющегося в мусорном баке. К ограде рядом с оборванцем в изрядно дырявом пончо, бывшего в девичестве чьим-то ковром было прислонено копьецо из древка от лопаты с куском стеклоблока на конце, острым даже на вид.       В общем, ничем не примечательное утро, разве что солнце светило уже не так ярко: осень брала свое. Я не планировал ничего конкретного, скорее просто хотел осмотреться в окрестностях, поговорить с людьми и попытаться понять, чем же я могу быть полезен этому разом изменившемуся миру. Кивнул сторожу детского сада, недавно ставшему местным героем: шестидесятилетний старикан отмахался ломиком от двух каких-то собак ростом ему по шею, проломив обеим черепа, когда защищал группу детей. Уважительно кивнув в ответ, работник продолжил деловито мести тротуар у своей будочки, свежеокрашенный ломик гордо болтался на манер меча в самопальных кожаных ножнах. Подойдя поближе, я привалил сумку с автоматом к забору и поздоровался:        — Здравствуй, Петрович, что нового в мире? А то я последнее время только тем и занимался, что дела сворачивал, может подскажешь, как тут и что? — деда этого я знал еще с тех самых садиковских времен, когда он был подтянутым мужиком под сорок, усмехавшимся нам, мелюзге, в пышные усы и подсовывашим, пока воспитательница не видит, вкусные карамельки «Барбарис», в избытке валявшиеся в карманах его затертой камуфлированной спецовки.        — Драстуй, Лешик, драстуй, да как-как? Мир вон совсем с ума сошел, но ты енто и без меня знаешь, чай не дурак, а в остальном все как раньше, да… Только деток меньше стало, да Варвара Игоревна, ты еще ее помнить-то должен, пухленькая такая бабуся, померла от инфаркта, да еще вот вчера ночью, там, с пустыря ентого поганого, к сатане бы ему в пекло провалиться, опять чем-то полыхало, да… — А это уже интереснее, может и правда глянуть? Народ обычный от осколков старается держаться подальше, некоторые, особенно те, кто застал сам момент раскола, вообще паникуют при одном только их виде.        — Отлично, будет куда сегодня сходить: раз сверкало, наверняка что-то интересное. В общем, буду осваиваться, ты же знаешь, что если есть какая шкода, значит мне нужно обязательно в нее залезть. — - Старичок усмехнулся в свои изрядно поседевшие усы, отставил метлу и залез мозолистой рукой в карман неизменной спецовки. Порывшись, выудил оттуда знакомый белый кругляш с красными ягодами, ловко подкинул на ладони, перехватив пальцами за обертку и протянул:        — Держи, Лешик, по старой памяти. Ты уже взрослый, но нос свой вечно куда-то сунешь, да… Ружжо вижу у тебя есть, да хорошее, импортное, ты не дури, стреляй, у нас в Афгане много пацанов так полегло: думали-думали, да так теперя свои думы в земле обнимают, то тебе мой совет таков, а боле ничем и не помогу, ступай с Богом, да… — Взяв двумя пальцами пластиковый хвостик, подхватил губами второй и закинул в рот сладкое лакомство.        — Спасибо, Петрович, и за память, и за совет: ружжо у меня и правда что надо. Ты береги себя, а я пойду, прогуляюсь. Если что, звони, если буду рядом, прибегу. — Дед лишь кивнул, усмехнувшись в усы, да перехватил метлу поудобнее. Подхватив сумку с оружием, закинул ее на плечо, хлебнул воды из кемелбека и пошел в сторону осколка, на который указал сторож. Улицы, до разлома бывшие многолюдными, были почти пусты. Люди, мелькавшие то тут, то там, старались юркнуть в какой-то магазинчик, подъезд, переход, лишь бы не находиться на ставших опасными улицах. Машин почти не было: цены на топливо подскочили до небес, и теперь лишь немногие могли себе позволить регулярно ездить: за те сорок минут, что я шел от дома, видел только пару малолитражек, кроме, конечно, армейских Тигров, аккуратно, но настойчиво патрулирующих улицы. Кивнув очередному проезжающему патрулю, остановился на том самом злополучном перекрестке, с которого все началось.        Степь, потерявшая свою сочную весеннюю зелень, колыхалась выгоревшим бурым полем, порыжевший лес мало чем отличался от того, каким он должен быть в начале октября. И земля под подошвами берцев ощущалась вполне обычно, только воздух был немного другой, более холодный и мокрый. Сделав несколько шагов, снял с плеча сумку, расчехлил автомат и с легкой улыбкой передернул затвор, досылая патрон в патронник: приятно чувствовать себя защищенным. Стебли, нетронутые людьми, хрустели под ногами, солнце, еще теплое, грело непокрытую голову, идти бы и идти, но нечто раз за разом выбивалось из благостной картины. Некая неправильность идиллической нетронутой степи, неравномерность великолепного пейзажа, заставляющая каждые несколько шагов вздрагивать и крепче сжимать рукояти штурмовой винтовки. Устав шарахаться, я стал и внимательно окинул взглядом перекатывающиеся волны пожухлого разнотравья. И в этот раз взгляд зацепился окончательно. Оно колыхалось будто ком дрожащего марева, зависший вдали, на самой опушке леса. Припав на колено, я присмотрелся повнимательнее, в этот раз через прицел АУГа. Только колышущийся воздух, за которым на едва различимом клочке чужеродной флоры, странной и непонятной, виднелось большое кровавое пятно. Туда я и отправился, перекинув из внутренних карманов в наружные два магазина, вспомнив недавнее предупреждение Петровича.        Вблизи марево мало чем отличалось от столь знакомой границы разлома, вот только вместо четкого лезвия, буквально отсекшего часть реальности, был бурлящий ком, идущий пузырями и волнами. Внутри этого пузыря на земле выделялись два пятна размолотых в кашу существ, бывших представителями птичьего семейства: изломанные перья, пух, да и сама конструкция явно была их гнездом, даже раскрошенная скорлупа и та была в наличии. Вот только в придачу к ней имелся и комок желтого пуха, размером с подросшего утенка, яростно пищащий на весь белый свет маленькой зубастой пастью и неловко машущий короткими крылышками с маленькими пальчками, покрытыми няшным желтым пушком. Yikes! Ну и ситуация: он сидит там, его родители явно и бесповоротно мертвы, судя по всему их смерть как-то связана с этим маревом, чьи угрожающие пузыри меедленно, но верно подбирались все ближе к гнезду. Одна волна пролетела подозрительно близко и птенец, подсознательно понимая, что это нечто несет ему угрозу, сжался в комок, испуганно озираясь по сторонам, но заметил меня, подавшегося вперед от внезапного откровения. Взгляд его маленьких глаз-бусинок вперился в меня, будто запоминая каждый малейший нюанс моей внешности, и был полон отчаяния.        Не знаю, сколько мы так глазели друг на друга, но больше это продолжаться не могло: пятачок странной земли, сжимался, подойдя уже к границам гнезда и я, не тратя более ни секунды, кинул в дрожащее марево чехол от автомата. На удивление, он пролетел вполне целым. Не мудрствуя лукаво, я прыгнул следом: раз там ткань не порвало, так с чего бы должно это нечто повредить мне? На самом деле, я не могу описать точно, что чувствовал, проходя через завесу, но больше всего это похоже на обжигающе ледяную шугу, окатившую меня с ног до головы, вгрызшуюся в кости, скрутившую мышцы болезненным спазмом. Пригнувшись под бурлящим куполом, вгрызавшимся ледяными когтями мне в спину, расстегнул плащ и засунул разом присмиревший когтистый кусок пуха под бронированную полу, схватил чехол и из последних сил сдерживая крик боли от скрученных спазмом мышц, прыгнул вперед, заваливаясь на бок, чтобы не придавить пернатую ношу.        Вывалились из ловушки, что удивительно, мы тоже вдвоем: мелочь, придавленная сверху тяжелой кожей и бронепакетом, недовольно запищала и завозилась, царапая грудь маленькими острыми коготками. Тело слушалось откровенно хреново, но я все еще был жив и вполне здоров: оцепенение пропадало, оставляя после себя противные мурашки, боль уходила. Пока я лежал, спасенный птенец с протестующим писком вылез из-под плаща и взгромоздился на шее, вжавшись в мою теплую кожу, будто ища родительского тепла. Будучи жителем полусельским, я знал, что птенцы, зачастую, воспринимают мамой первое живое существо, которое увидят, будь то их мать, кошка, собака или человек. Наверное, нечто подобное произошло и тогда. Впрочем, конкретно мой комок желтого пуха был явно странным: у птиц нет длинных тонких хвостов и пальцев на крыльях. В общем, как сказала бы Алиса, все страньше и страньше. Благо, мелочь на радостях, что свободна, перестала царапаться, только окончательно оккупировала мои плечи, напоминая своим поведением Лапку, моего покойного ныне кота. Поправив плащ, я подхватил с земли упавший автомат, еще раз хлебнул изрядно нагревшейся водицы и быстрым шагом пошел по направлению к высившимся за разломом домам, лишь тонкий хвост щекотал спину при каждом шаге, да возилась под подбородком, выглядывая из-за воротника маленькая любопытная головешка, с непропорционально большими глазами и зубами.

***

       Знал бы я тогда, два года назад, во что ввязался, лучше бы сразу застрелился. Ну, Парк Юрского периода же все смотрели, да? Помните там кровожадных убивашек ростом по грудь человеку, по недосмотру названных велоцирапторами? Вот я в своем благородном порыве притащил к себе домой птенца существа, ставшего источником вдохновения для этих вот монстриков. Да, вы не ослышались, эта покрытая желтым пухом маленькая хрень оказалась динозавром. Сраным, мать ее за ногу кочергой, дейнонихом! Но узнал я уже это позднее, ближе к концу первого года.       Первые два месяца она болела, да так, что я думал, что бедняга не выкарабкается, извел на лекарства и орнитологов чуть ли не треть от оставшихся у меня с продажи оборудования денег, но все удалось. Неизвестная птичка по кличке Оникс, судя по темной и спокойной окраске самка, начала расти, стала жрать мясо в количествах, едва ли не равных ей самой в обьеме в день, закусывая иногда сверчками из зоомагазина, чудом сохранившегося в окружающем хаосе и постепенно обрастала перьями. В возрасте трех с половиной месяцев приобрела страшную любовь к лазанью по вертикальным и обратно-горизонтальным поверхностям: четыре раза я снимал эту хрень с люстры, дважды доставал из каминного дымохода, она раз д-цать на меня прыгала, расставив в стороны коротенькие лапки-крылышки со шкафа в прихожей, пока в очередной раз не влетела носом в дверь, разбив нюхлю в кровь.       Первое время я задолбался смывать со всего помет и белые лужицы, но потом все же смог приучить мою, уже пятимесячную питомицу пользоваться туалетом. Причем не кошачьим лотком, а самым обычным унитазом, разве что смывать, в виду явных проблем с подвижностью передних лап она не могла. И при этом с каждым днем росла, росла и росла, все менее напоминая зубастого утенка, превращаясь в стремительную хищницу, ростом мне чуть выше колена и длиной немногим более метра, испытывающую странную слабость ко всяким красным вещам. Особенно ей полюбилась атласная ленточка, которую та буквально заставляла меня повязывать, притаскивая чуть ли не каждое утро в зубах и яростно чирикая всякий раз, когда я отказывался это делать.        Устав страдать от незнания, я одним тихим вечером привлек внимание Оникс старым добрым кошачьим бантиком, сфотографировав замершую с чуть повернутой головой хищницу почти идеально, только кончик длинного хвоста с перьями не влез в кадр, да пламя от камина добавило чуток сепии. Еще через десять минут фото были разосланы по всем еще функционирующим палеофорумам с аккуратным вопросом: «А что это тут такое на картинке за животное, моя дурак, увидел тут недавно фото, думал птица какая…» Еще часа два форумы натужно молчали, накручивая количество просмотров фотографии, а потом взорвались дружным ором из сообщений уровня «Ты где добыл такою офигенную статую дейнониха?!», «Она прямо как живая, дайте потискать! 1111», «У вас реконструкция немного неправильная, кисти должны висеть!» «Зачем красную ленточку на шею нацепили, это же музейный экспонат, а не вешалка?!» и так далее. Оникс, так и не переставшая любить мои плечи, с меланхоличным видом взирала вместе со мной на эту вакханалию, радая тому, что может провести со мной чуть больше времени, пока я истерично гуглил в восстановившемся недавно интернете, что есть сие этот самый дейноних.        Нагуглил, прочитал, охренел: внешнее описание более менее совпадало, а вот все остальное… Ну как сказать, пару раз меня все же кусали, причем так, что даже пришлось накладывать швы, но я бы не сказал, что это была вина моей подопечной: первый раз когда она болела, мне пришлось ставить ей капельницу, второй раз после наркоза, когда мою руку спутали с рукой доктора. В общем, я бы тогда тоже кусался, будь у меня такие ладные зубки, потому никакой повышенной агрессивности не заметил. Да и на тупое животное Оникс не походила, будучи существом умным, вредным, любопытным и крайне игривым. Но сомнений мне сие знание добавило немало: когда я тащил это нечто домой, то рассчитывал просто взять на передержку да сдать кому-то, кто знает, что с ним делать.        Потом как-то все закрутилось: постоянные болезни, лекарства, приходилось кормить перетертым мясом по десять раз в день, не спать ночами, в общем, привык к ней. Я как-то даже и не думал, что моя питомица из крошечного комка пуха с когтями вырастет в трехметрового хищника, регулярно питавшегося существами размером с крупную лошадь, при этом имеющего пресквернейший нрав и склонность к внутривидовой агрессии. Тем временем предмет моих печалей слезла с меня и перебазировалась на диван, где и свернулась калачиком, греясь от гудящего в камине огня, будучи существом, не смотря на кучу теплого пуха и перьев, весьма теплолюбивым.        — Никс, и что мне с тобой то делать, ты же через годик вырастешь в монстрика и убьешь меня… — Лениво приподняв голову, собеседница окинула меня недоуменным взглядом и легла обратно, прищурившись и поглядывая на огонь.        — Ладно, я понял, есть меня ты точно не собираешься, кто же тебе ленточку твою повязывать будет тогда, на этом и договорились. — Что меня съедят, это полбеды, а вот то, что власть держащие и имущие могут с нами сделать, узнав о том, кто она такая, это уже другой вопрос. Впрочем, документы на нее у меня все же были, правда с припиской, что вид существа неизвестен, но вообще я старался держать её подальше от любопытных глаз. Не сложно было сделать, учитывая что из всего подъезда в живых в конечном итоге остался один я: кто-то ещё во время Разлома не вернулся домой, кого-то убили во время первых нескольких набегов неандертальцы, любившие о кушать человечинки, кто-то просто не пережил зимы, а последний мой сосед снизу угорел с семьёй от самодельный буржуйки. С тех пор подъезд пустовал, а близость дома к границе обжитых кварталов радикально снижала его привлекательность, как и накрывшееся центральное отопление: домов осталось куда больше людей.       Поежившись, встал и подкинул дровишек, кинув взгляд на настольный термометр, равнодушно показывающий плюс двадцать семь: холод, проникший в меня на той злополучной поляне, так никуда и не ушел, свернувшись внутри противными щупальцами. Интересно, Никс тоже его ощущает? Наверное, иначе бы не жалась к огню… Жаль, что огонь от него не помогал, не помогало вино, глинтвейн, грог, не помогал даже секс, и с того самого прыжка за Никс я жил будто в холодном киселе. Благо, мои знания все ещё были нужны, а европейский кластер Интернета починили ещё до первой зимы, потому я вполне мог работать и получать деньги удалённо, сдавая мозги и свою великолепную рабочую станцию в аренду: человечество ещё не скоро сможет произвести нечто лучше, чем стоит в моей квартире.        Выбив пару дней больничного, благо на удаленке это было куда проще, чем таскайся я на работу регулярно, как обычная офисная креветка, принялся изучать феномен попадания моей подопечной. Уж больно странный был этот разлом, неправильный, да и непонятно, как она вообще выжила? Не мог же мой бронеплащ как-то прикрыть ее от пространственно-временного искажения! В конце концов, я ничего не слышал о таких свойствах кожи и кевлара, да и холод...        До этого я как-то не интересовался феноменом разлома, восприняв сей факт как должное: случилось и случилось. Мало ли каких вещей в мире происходит? Где-то НЛО перехватили военные, где-то еще какая-то дичь приключилась, так что теперь, всему этому уделять время и внимание, когда их можно было бы потратить на нечто другое, куда более полезное, вроде зарабатывания денег. Да и после катастрофы было не до того: выжить бы, а как полегче стало, так на мне Оникс повисла, сжирая все мое свободное время то своими болезнями, то неугомонным нравом и вечными проделками, чего только стоило миниатюрное гнездо из карандашей и компьютерных шлейфов? В общем, у меня только сейчас появилась возможность подробно разобраться в том, что произошло.        Как выяснилось, около 16:35 по Гринвичу, в пятницу, четырнадцатого июля, произошло нечто, сопровождавшееся выбросом электромагнитного излучения, да LIGO* начал выдвать некоторые аномальные данные, шедшие потом еще восемь минут, предсказав саму катастрофу, после чего, в 16:41 и произошел разлом, результатом которого стало хаотичное единовременное замещение около восьмидесяти процентов площади земной поверхности на куски из разных временных отрезков. Причем чем дальше во времени отстоял отрезок, из которого был вырван осколок, тем ниже была вероятность его появления. Самый старый из осколков был датирован сорока семью миллионами лет д.н.э. Самый же молодой осколок был куда более знаменательный: весь зал «Бюргербройкеллера»**, вместе с оцепившими его штурмовиками гордо появился прямо посреди Мюнхена, в котором тогда проходил очередной гей-парад. Я даже не знаю, кто от этого больше охренел: гомики, простые горожане или сам Адольф Алоизович с товарищами, но штурмовики, к их чести, держали город до подхода Бундесвера вместе с частями полиции, не давая Секретной Столице превратится в вакханалию мародерства и насилия. В общем, бедным немцам опять досталось, а сам Гитлер уже несколько раз выступал на телевидении, рассказывая, как будет отстраивать пострадавшую от разлома Германию. Правда, в пивные его все равно приглашали чаще, а один отмороженный блогер даже снял видео "Гитлер реагирует на мемы про Гитлера". Нужно сказать, это было, хм, интересно.        Из того, что я узнал, по всем законам Оникс просто не должно было существовать в принципе. Тем более, что после самого разлома никакой пространственно-временной активности ничем не детектировалось: LIGO молчал, как партизан, исправно, однако, замечая искажения от слияния черных дыр. Но тем не менее моя домашняя динозавриха и сегодня свернулась пернатым воротником на плечах, свесив свой шикарный хвост с моего левого плеча, прогоняя холод, который, казалось, с каждым днем захватывал немного больше моего тела. Ничего не было сказано ни о каком мареве над осколками, никаких данных о странном сиянии, будто никто, кроме Петровича его и не видел вовсе, вообще, все, что связано с Разломом в рунете было совершенно отрывочно, будто кто-то специально все вычистил, а англоязычные исследования все, в основном, ссылались либо на проект "Веретено", рассекреченные советские попытки влияния на ход времени в шестидесятых, либо на исследования лаборатории "Игл Дайнемикс" с пузырем Алькубъеррэ. Странно все это, и чем дальше, тем страньше и страньше. Вжавшись в теплые перья, я слушал тихое размеренное дыхание Никс, ставшее моим постоянным спутником: жили вместе, ели вместе, разве что спали порознь.

***

       Так, в раздумьях, размышления, сборе крупиц данных о Разломе и размеренной работе и прошел мой второй год вместе с динозаврихой, изрядно подросшей за него: теперь, лежа вдвоем на одной кровати, мы были одного роста. К середине второго года я купил старенький проверенный Дастер и затонировал его в хлам, чтобы ни одна скотина не увидела, кого я вожу с собой по городу: моя паранойя цвела буйным цветом, а Никс не могла сидеть в квартире. В конце концов, она была активным хищником, а не болонкой! Сначала мы просто бегали вдвоем по степи когда у меня выдавалась свободная минутка отвезти ее за город, а потом, постепенно, во время этой невинной беготни моя девочка стала приносить к моим ногам то зайца, то какую-то доисторическую срань, отдаленно напоминающую большую землеройку, то еще какую-нибудь дичь, которую она умудрялась найти и поймать. Не то, чтобы я был охотником, но после шестой задранной тварюшки моя уязвленная мужская гордость не смогла это выносить и я закупился на все свободные и не отложенные деньги экспансивками для АУГа, нацепил под плащ разгрузку и сменил трекинговые ботинки на нормальные берцы, а потом началось…        Два месяца подряд мы устраивали геноцид всего живого: Оникс будто нутром чуяла, что я хочу от нее, то загоняя дичь, то работая приманкой для обнаглевших волков, которых она вполне могла обгонять, выводя стаю туда, куда мне было нужно, в крайних случаях забираясь на дерево и яростно клекоча оттуда. Иногда Никс, откровенно красуясь передо мной, прыгала с дерева на зазевавшегося оленя серо-коричневой тенью с просверком алого атласа на шее, одним укусом разрывая артерии и, впиваясь длинными когтями в грудь, лакала горячую кровь прямо из вскрытого горла, зная, что я наблюдаю за ней. И каждый раз потом терлась о мои штаны своей окровавленной мордой, не переставая, пока не получала свой заслуженный поцелуй в шрамик на носу, оставшийся после того злополучного прыжка. Раз пять или шесть мы нарывались на медведя, но косолапый, не будь дурак, сваливал в закат, не рискуя испытывать судьбу. Несколько ресторанов и столовых, прознав, о том, что я регулярно охочусь, начали делать заказы на дичь, потянулись другие заядлые охотники, согласные держать язык за зубами о моей крайне специфический "гончей". В общем, опасности этого мира обходили нас стороной, до поры, до времени.

***

       Однажды, промозглым осенним вечером Никс пришла ко мне. Нет, она и до этого вила импровизированные гнезда на кровати из моих покрывал и одеял с подушками, но каждый раз уходила, когда я начинал расстилать кровать. А в тот раз длинное подтянутое тело скользнуло под уже нагретые мной одеяла, прижимаясь ко мне мягким пухом на животе, под которым чувствовалось тепло ее тела, столь нужное мне, давно потерявшему надежду согреться. Не то, чтобы она воздерживалась от физического контакта, наоборот, просто в последние несколько дней все было как-то иначе. Едва уловимый взгляду поворот головы, чуть по другому отброшеный на диван хвост, блеск глаз, озорной, но с некоторой глубиной, будто у Никс на уме были шалости несколько другого рода, чем гонки за оленями и внезапные напрыгивания из-за дверей.        — Оникс, ты чего, тебе тоже холодно, да? — вместо ответа ее тонкие руки-крылья буквально вцепились в меня, щекоча нежными перышками и притянули к себе, острые когти больно продрали по коже. Ее голова легла на грудь, приятная тяжесть, за которой я так скучал последние четыре года… Четыре года, как я был один, без женщины, которая бы так прижималась ко мне, согревая своим теплом… А перья, которые нежнее самой ухоженной кожи… Мысли совсем унесло куда-то далеко, да так, что я не заметил как преизрядно возбудился, превратив одеяло в палатку с одной подпоркой.        — Уиррррр? — почувствовав изменения в моем состоянии, Никс легонько толкнула меня носом в подбородок и вопросительно заурчала. Так я уже давно не смущался! Даже не знаю, что вывело меня из равновесия сильнее: то, что я меня возбудили прикосновения динозаврихи, то, что она это поняла или то, что мне сейчас прийдется ей все это как-то обьяснять? Хотя с последним проблем не возникало: моя спутница была чрезвычайно понятливой. Мне иногда даже казалось, что она знает русский! Впрочем, сколько бы я не пытался учить ее говорить, как попугая, ничего из этого не вышло: голосовые связки Никс не были приспособлены для создания сложных звуков, но мурчала она не хуже заправской кошки. Блин, чего только не лезет в голову, лишь бы не думать о том, что у меня стояк от моей домашней динозаврихи, и мне сейчас предстоит провести урок сексуального воспитания двухметровому дейнониху!        — Понимаешь, Оникс, люди возбуждаются, когда им делают приятно особым образом… — несмотря на мой совершенно неуверенный тон, собеседница, казалось, старалась даже не дышать, лишь бы расслышать всё, что я говорю. Это смущало еще больше…        — Так получилось, что я не был с женщиной долгое время: сначала мои дела, потом вся эта катастрофа., а дальше у меня ты появилась, было вообще не до этого, и потому мое тело так остро реагирует на чужие приятные прикосновения. Ты не пугайся, мне не плохо, сказать по правде, совсем даже наоборот, просто неправильно это как-то, ты же не человек, а я не динозавр, сомневаюсь, что ты вообще этого хочешь. В общем, если хочешь и дальше тут спать — приходи, а со своими желаниями я сам как-нибудь разберусь. — Не знаю, поняла ли она меня, но на тот момент большего из себя выдавить просто не мог. Впрочем, мое объяснение удовлетворило Никс, которая еще пару секунд выжидательно смотрела на меня, ожидая, по всей видимости, еще каких-то слов, а потом положила голову обратно, только начала тихонько урчать, иногда негромко и мягко чирикая. Тогда, в тот вечер, я впервые почувствовал себя живым с момента попадания в злосчастное марево: холод, отпускавший меня только в редкие минуты физического контакта с Никс, буквально сжирал все желания. Я жил на автомате: ел, пил, спал, дышал просто потому, что это было необходимо.        Пару раз даже пытался заводить какие-то отношения, но все очень быстро заканчивалось, когда пришедшие домой пассии обнаруживали очень ревнивый и недовольный комок перьев. Самая упорная, Вика, продержалась целых два дня, пока не поставила ультиматум: «Или ты, Алексей, немедленно, сию же секунду не избавишься от этого пернатого чудовища, пугающего меня каждое утро и рвущего мои доразломные колготки, или я ухожу!». Как вы все уже поняли, в тот вечер она и ушла, потому что уже тогда я подсознательно понимал, что только Никс может дать мне то, в чем я нуждаюсь: покой.