Он больше не твой мальчик.

Это не должно было случиться вот так, возможно, это вообще не должно было случиться. Не здесь, не сейчас. Но ещё есть вероятность, что это был самый лучший поцелуй в жизни юноши. А ещё есть вероятность, что это был лучший поцелуй в жизни алкоголика, плейбоя и гения. Но явно не с ним, не между ними и не так – не тогда, когда все ощущалось как слишком поздно, когда все было сказано и решено, и все невысказанные прощания и извинения вплетены в стены и вшиты в воздух между ними. Питер примчался в это место без причины, без ожиданий, и менее всего он не ожидал его рук. Его тепла. Ещё меньше его взгляда, такого, под слабыми и мерцающими огнями города, падающими через высокое стекло панорамных окон, полутемного и невозможно спокойного, как будто Тони Старк не разрушил только что весь его мир тем, как он расстегнул молнию костюма на шее, ведя бегунок ниже по телу, так, словно это было что-то привычное. Как будто это ничего не значило. Как будто Питер значил ничего – и все – одновременно. Он двинулся ближе первым, все его движения медленные, неторопливые, размеренные. Звук его шагов едва раздавался эхом от половиц, когда он двигался вперёд, расстегивая манжеты одну за другой, позволяя ткани рубашки опадать вниз по рукам. Он остановился в одном дюйме от Питера, стоял прямо напротив, так близко, что можно было рассмотреть немного отросший край щетины и уставшие морщины в уголках его губ. Тони делал это сотни раз до этого, может больше. Это было заметно по тому, как двигались его руки – точно и уверенно, как он приобнял за поясницу – именно так, чтобы сбилось дыхание. Как мышечная память, как инстинкт. Только лишь пальцы разве что странно дрожали и глаза бегали по лицу юноши, ища согласия, сомневаясь, нерешаясь... А Тони редко ощущал себя нерешительным. Его пальцы были медленными, прикосновения затягивались, когда он ласкал кожу под костюмом, что был все ещё не снят. Задерживались не настолько чтобы обещать, но достаточно чтобы... смутить. Смутить своей вдумчивостью. Город за стенами ощущался странно глухо, гудя отстраненно и размыто, тишина в комнате была проникающая под ребра, в само существо, такая, когда боишься даже вдохнуть слишком громко. Глаза Тони все ещё бегали, но он ничего не спрашивал. Но взгляд говорил за него всё, было в его карих глазах что-то такое обнажённо уязвимое, настоящее, что и было тем самым вопросом "А можно ли?". И Питер с готовностью ответил согласием. Пальцы Тони сначала нежно прошлись по щеке, затем мягко пробежались по краю коротких волос на виске, двигаясь к затылку, словно проверяя воду. Затем, другая рука, уже более уверенно и твёрдо прошлась по шее  обводя большим пальцем кадык, и останавливаясь на впадине ключицы. Питер дёрнулся едва заметно и волна мурашек прошлась по всему его телу. По ощущениям, они были даже на щеках. Он отвернул голову чуть в сторону, пытаясь это скрыть, но Тони заметил. Конечно же, он заметил. Уверенно, но мягко подтолкнув обратно рукой челюсть юноши, он вернул взгляд, заставляя смотреть на себя. Его рука упала с волос на руку Питера и он уверенно положил его ладонь на собственную грудь, так, что было слышно как ровно и уверенно стучит его сердце. Словно, опять же, ничего не происходит. А затем... что-то произошло. Поцелуй не ощущался как-то крышесносно, поначалу, но быстро перешёл во что-то решительное, наступательное. Питер быстро отдал Тони контроль, а тот с радостью и уверенностью его принял. Вёл – наступал – знающе, мастерски. Простое касание губ быстро перешло в нечто глубже, ведь сдержанность не то, чтобы была одной из черт Тони Старка. При всем желании, Питер за ним не поспевал, ведь вряд ли человек, что впервые поцеловался сегодня по-настоящему, мог быть готов к такому – смешивающееся дыхание, движение губ напротив друг друга и язык, периодически скользящий по нижней губе, что затем поднялся выше, ища, прося входа, разрешения углубить поцелуй. Хотя обычно Тони не просил. Питер, конечно, ожидал от своего первого поцелуй чего-то другого – более неловкого, более смазанного, но здесь это оказалось бы совершенно невозможным. Его пальцы уверенно скользили по хрупкому, но крепкому телу, словно измеряя, запоминая на будущее. Хотя это тоже казалось совершенно невозможным. Питер хотел узнать, будет ли Тони вспоминать это, его, после, но к счастью, его рот заняли до того как он успел сделать эту глупость. Затем, все словно ускорилось в несколько раз – дыхание, движения, время. Словно огромный водоворот закрутился в полную силу, и поцелуй стал более отчаянным, страстным. Питер был как открытка на память – блестящий, яркий, совершенно наивный. И каждый жест Старка, каждое движение, каждый миллиметр, на котором задерживались его пальцы, записывался у него в теле как нечто значимое, единожды прожитое. Это ощущение впечатывалось, врезалось в кожу. Питер вцепился в рубашку Тони, сминая её на плечах, а его пальцы невольно дрожали — не от страха, а от желания почувствовать ещё немного. Немного больше. Немного теплее. Немного дольше. Тони подхватил его под бёдра, усадил на барную стойку, смахнув на пол стеклянную мелочь — бутылки, бокалы. Что-то звякнуло, что-то разбилось. Питер даже не заметил. Все его тело вопило от новых ощущений и чутье срывало крышу, расслабиться уж точно было невозможно, а первый инстикт был сжаться и спрятаться, сделать себя как можно меньше и извиняться-извиняться за каждую каплю пространства что он занимал, но Тони не позволил. Его колено толкнулось между коленями парня, раздвигая их точным, но не принуждающим движением, с отработанной легкостью, которая все же каким-то образом читалась как нежность. Не разрывая поцелуя, он все также продолжил вести пальцы Питера по своей груди, к пуговицам рубашки, без намёка, весьма прямо приказывая их расстегнуть. Пальцы Тони — сильные, немного грубые, со следами ожогов и шрамов — скользили по телу, исследуя, примеряясь, почти машинально, но с каким-то невыносимым вниманием. Его руки останавливались на талии, едва сжимая, словно оценивая вес, очерчивая силуэт. Он запускал пальцы в кудри Питера, перебирал пряди, задерживался, вдыхал запах — этот запах апельсиновой кожуры, прочно осевший в волосах Питера с утреннего душа. — Апельсин, серьёзно? — хмыкнул Тони почти в ухо, больше себе, чем ему, но не смог сдержать лёгкой усмешки, и Питер ощутил, как у него подкосились колени. Он касался плеч, гладил кожу так, будто запоминал её — не чтобы забыть, а чтобы сохранить. Его пальцы задерживались на шее, скользили по позвоночнику, и каждый раз Питер замирал, вцепившись ногтями в ткань рубашки, едва сдерживая стоны. Тони целовал его не спеша. Перемежал горячие поцелуи с короткими вдохами, как будто хотел, чтобы у Питера было время дышать. Как будто знал, что он всё ещё учится. Как будто… заботился. Старк действовал решительно, целенаправленно, но в его жестах не было агрессии. Скорее — непривычная нежность, от которой Питер терялся. Он будто бы хотел оставить на его теле отпечатки — не синяки, не засосы, а невидимые тёплые метки, которые будут напоминать: "Ты был нужен. Ты был здесь, со мной." Хоть все и понимали, что это не навсегда. Смущение душило, жгло, но Тони будто не замечал — или делал вид, что не замечает. Он медленно, мучительно медленно, снимал костюм, приподнимая Питера за бедра над стойкой, а затем одарял вниманием каждый новый открытый участок голой кожи. Он оставлял лёгкие поцелуи на коже, гладил внутреннюю сторону бедра — не сразу, а как будто давая время. Он не спрашивал: "Ты уверен?" Он просто ждал. Он знал. Питер был отзывчив, реагировал на каждый поцелуй и и горячее дыхание на открытой коже, на каждую метку, что оставлял Старк. — Боже… ты невероятен… — шептал Тони. Без привычного сарказма. Без насмешки. Будто по-настоящему, будто сам удивлён, насколько сильно ему хочется быть здесь, рядом, внутри этой теплоты, которая разливалась вокруг Питера, как солнце по стеклу. Тот, словно гибкая змея, обнимал бедра Тони своими ногами, подставлялся под пальцы и ласки, открывал шею под новые поцелуи и иногда, скромно, издавал тихие стоны. С каждой секундой, тот распалялся и становился все более нетерпеливым, и сам Тони тоже это почувствовал. По пальцам, что впивались в плечи до побеления костяшек, по бёдрам, что так отзывчиво подавались навстречу. Он лишь усмехнулся, когда его лицо снова уткнулось в тонкую шею, и он прошептал, едва различимо: – Нет, малыш, здесь... этого не произойдёт. Когда он приподнял Питера и пошёл в спальню — к себе, в самое сердце своей крепости — это не выглядело как похоть. Это выглядело как жест, в котором пряталось что-то настоящее. Что-то, что Тони бы не озвучил. Что-то, что Питер почувствовал, но не осмелился назвать. В его спальне все пахло деревом и кофе, запах словно въелся в стены и как только дверь открылась, сразу охватил их обоих. Сначала он посадил того на кровать, затем толкнул на простыни, настойчиво, но не принуждая. Питер лежал там, немного неловко, не зная, куда деть руки. И язык. Он хотел сказать так много – "спасибо", "не останавливайся", "пожалуйста, продолжай", но ему не дали времени на это. Рот был занят, губы пульсировали, и только нарастающие редкие вздохи, иногда переходящие в стоны, выдавали, как сильно он хотел продолжения. И Тони продолжал. Медленно. Как будто это что-то большее, чем просто секс. Как будто он действительно хочет, чтобы Питер чувствовал — всё. Чтобы запомнил. Старк не говорил "я люблю тебя". Не называл его "мой". Не обещал ничего. Но он не отстранялся, не делал это быстро, не превращал в очередную галочку в длинном послужном списке. Он гладил его грудь, прикусывал соски, пока тот выгибался, шептал в ухо бессмысленные, но тёплые слова, которые звучали как мантра: "всё хорошо, ты умница, малыш, ты сладкий, ты самый лучший..." Он спустился ниже, прокладывая поцелуи от ключицы к груди, рука скользнула вниз по бедру, когда нога юноши слегка дернулась. Рефлекс. Питер снова почувствовал себя уязвимым, пугливым. И Тони замер, почувствовав это. Давая привыкнуть, не давя. Поднял глаза, пока вернулся губами к животу – скорее, гладя, а не целуя, спрашивая, можно ли продолжать. И тело под ним снова выгнулось, опять подставляясь под поцелуи, и это было достаточным ответом. Остатки одежды с самого себя и Питера он снимал медленно, с осторожностью, что граничила с обожанием, хотя глаза оставались... нейтральными. Что противоречило нежности его действий. Он словно сам состоял из противоречий. Когда Тони снова оказался над лицом Питера, глядя напрямую в глаза, рукой он потянулся вниз, снова проводя по внутренней стороне бедра, чуть подгибая ногу, давая лучший доступ и направляя себя с тихой уверенностью. На это действие тело Питера снова напряглось, дыхание застряло в горле. Старк снова замер. Его рука скользнула вверх, убирая волосы с лица. «Дыши», он прошептал, едва различимо, но так ясно слышно сквозь заполняющую тишину комнаты. А потом — боль. Первая. Резкая. Тело словно загорелось, не готовое к потоку ощущений. Питер издал звук, что-то среднее между стоном и скулением, на вдохе, и глаза его распахнулись. Тони не двигался, замер, давая время и наблюдая, а пальцы на его плечах снова сжались – не зная, притянуть ближе или оттолкнуть. Он приблизился к уху Питера, его губы скользнули по мочке уха и он прошептал его имя, тихо и грубо, но почти благоговейно, а рука нашла хрупкое запястье и поднялась выше, переплетая пальцы, заземляя. Старк начал двигаться, медленно, выверенно. Каждое движение было обдуманным, как знак препинания в конце длинного, невысказанного предложения. И Питер последовал за ним. Он не мог сдержать слёз, но и не хотел их сдерживать. Потому что чувствовал. Потому что был живой. Потому что это был Тони. Потому что всё происходило по-настоящему. Когда боль стала легче, его бедра поднялись, сначала робкие, в попытке встретиться с его. Старк в ответ тонко приспособился, наклоняясь глубже. Дыхание обоих сбилось – Тони издал глубокий стон на выдохе, тихий, прежде чем спрятать его в шее Питера. Как только боль начала отступать, на её место пришло нечто новое — тёплое, колющее, расплавленное. Он двигался навстречу, неуверенно, но с желанием. Тони замер, чувствовал, прижимал, гладил. Его руки не переставали двигаться. Одна скользила по бедру, подталкивая его выше, другая все еще переплеталась пальцами с рукой Паркера. А тот, в свою очередь прижимался к нему, неловко прикасаясь, но Тони никогда не поправлял. Он позволял найти свой собственный ритм, лишь направляя мягкими, почти незаметными движениями своего тела. Когда пришла разрядка, это было внезапно и сокрушительно. Юношеское тело напряглось полностью, как струна, до кончиков пальцев и сжалось вокруг Тони. Дыхание вырвалось из легких, перетекая в стон, долгий и гортанный, пальцы впивались в чужую спину. Питер не контролировал это, просто отпустил. Тони замедлился. Прошептал что-то — мягкое, беспорядочное, слишком тихое, чтобы уловить. Он оставался с Питером все это время, все падение, а затем, когда его собственный оргазм охватил его, это было резким, прерывистым движением и долгим, низким стоном, который сотряс, кажется, всё тело. Он оставался там, внутри, на мгновение дольше, чем было нужно. Его лоб коснулся лба Питера, теплый и влажный, и на мгновение мир был только этим: кожа к коже, дыхание к дыханию, тишина, которую не нужно было нарушать. Они дышали медленно, тяжело, несинхронно, и никто ничего не говорил. Затем, Тони медленно отстранился. Питер не говорил, не двигался. Просто лежал, позволял себе чувствовать. Просто быть. Так, будто можно остановить время, если не моргать. Тони обнимал его, прижимал крепко, одной рукой сжимал его плечо, будто боялся отпустить. И Питер позволил себе на миг поверить, что это что-то значит. Что он не просто оказался здесь в нужный момент, не просто "удобно подошёл". Что он — нужный. Он лёг на грудь Тони, слушал, как стучит его сердце. Размеренно, спокойно, будто ничего не произошло. Это тоже успокаивало. Немного. Он закрыл глаза, чувствуя, как тяжёлые ладони медленно скользят по его спине, прижимают ближе, замирают. Несколько раз за ночь они снова обвивали его — как будто бессознательно, будто во сне. И каждый раз это возвращало ощущение, что он не один. Он не видел ни одного кошмара. Но потом всё изменилось. Незаметно. В какой-то момент тепло стало чуть дальше. Объятие — слабее. Тело рядом отодвинулось. Питер не сразу понял, когда это произошло, но в следующий раз, проснувшись, он почувствовал: Тони перевернулся на бок. Отвернулся. Дыхание его стало медленным, ровным. Он, может быть, спал. А может, просто делал вид. Питер не решился спросить. Просто остался лежать, глядя в потолок. Не плакал. Просто ощущал, как в груди нарастает что-то тупое, тяжёлое. Как будто изнутри заполняет всё — медленно, неотвратимо. Он знал: это не было началом. Не было даже обещанием. Это был эпизод. Момент. Как запятая в середине предложения. Но он всё равно тянулся — каждый раз, просыпаясь, рукой в его сторону. Просто проверить. Просто знать, что тот рядом. Тони был. Он не ушёл. Лежал, дышал, отдавал тепло. Но не прижимался больше. Не держал. Не касался. И именно в этом молчании, именно в этой пустоте между спинами и ладонями, Питер понял: всё закончилось. И что бы это ни было — оно уже не повторится.

***

На какое утро рассчитывал подросток –неизвестно, но зато мы знаем, какое утро он получил. Лениво перекатившись на другой бок, Питер по привычке выкинул вперёд руку, принимая форму звездочки. Только вот в этот раз из-за подобного манёвра половина его тела не свисала с постели, а все так же удобно развалилось на другой половине кровати. На полностью пустой половине. Осознание ударило по голове, и воспоминания мигом закрутились в сознании, окончательно прогоняя остатки сна. Паркер резко подскочил и уселся на кровати. Подушка Тони была пустой и холодной. В этот момент остановилось все — и время, и его сердце, и дыхание. Возникло ощущение, похожее на погружение в ледяную воду. Точнее, словно тебя ею окатили. Мир вокруг замер, в один момент все звуки просто отключились, и до Паркера изредка доходил лишь звук собственного тяжелого дыхания. После всего, что произошло, Паркер проснулся один… «Нет, а чего ты ожидал?» Питер подскочил с кровати и заметался по комнате. Вещи, как он помнит, они сбрасывали ещё где то в гостиной, но с учетом обстоятельств, вряд ли они до сих пор там. И вправду, успокоившись и оглядевшись, он увидел стопку с одеждой и лежащие рядом веб-шутеры. Сейчас не волновало, что лежащая одежда явно не его, главное — побыстрее убраться отсюда. Единственное, куда сейчас отчаянно хотелось — домой. Боже, да все его существо обиженно ныло сейчас о разрушенных мечтах и надеждах, о убитой первой влюблённости. Да ещё не невесть кем, а кумиром всей жизни. Господи, не просто кумиром. Это уже нечто большее — восхищение, всепоглощающая любовь и… что-то ещё, что прямо истолковать не получается. Что-то, что полностью обволакивает все твоё существо так, что ты готов полностью отдать себя этому человеку. Все мысли о нем, душа требует его прикосновений и рано или поздно это становится невыносимо. В голове набатом стучит «Хочу, хочу, хочу…». Нужно его внимание, жизненно необходима взаимность… Которой, к сожалению, не существует. Снова и снова Паркер прокручивал все случившееся у себя в голове и никак не мог поверить в то, что все нежные слова, срывавшиеся с любимых губ вчера — обычная ложь. Что вчера он стал очередной целью, которую теперь можно пометить галочкой в блокнотике и вернуться к по-настоящему любимому человеку. «Прекрати разыгрывать драму, чего ты ожидал?» Как он выскочил из Башни, он помнит плохо, слёзы уже тогда застилали глаза. Самые ужасные мысли роились в голове и не хотели останавливаться. С каждой секундой сознание подкидывало все больше напоминаний о том, кто он на самом деле — жалкий, забытый ребёнок. Им можно пользоваться как дешевой тряпкой и за это тебе никто ничего не сделает, потому что защищать его некому. У него просто никого нет. Забытая на несколько недель боль снова переполняет грудную клетку, игриво щекоча изнутри, да так, что хочется разорвать плоть, чтобы прекратить это. Питер отчаянно кусает губы, наивно пытаясь не разрыдаться в голос, прямо во время полёта. Никогда в жизни он больше не вернётся в эту треклятую башню, никогда в жизни он больше не станет возвращать общение с чертовым Энтони Старком в надежде, что тот изменился. Никогда в жизни он больше никому не доверится. «Ты снова облажался, Питер Паркер. Это твое пожизненное клеймо.» Паркер даже не потрудился подать признаки того, что вернулся домой. Наверное, это даже хорошо — беспокоить тетю не хотелось. Упав головой в подушку, Питер позволил себе в голос разрыдаться — подушка полностью заглушала рыдания. В какой-то момент они перешли в истерический припадок, во время которого слёзы уже не катились, но вот дыхание было рваным и периодически срывающимся. Хотелось заорать во всю глотку, чтобы услышал каждый. Даже не верится в то, что Тони мог поступить так… За это недолгое время Пит успел раза три задуматься — «А может стоит вернуться? Потребовать объяснений?». Но он старался сразу же обрубать все эти мысли на корню — если хотел поговорить, то не бросал бы. Сейчас, когда прошло чуть больше часа, и когда Паркер, уже успокоившись, просто лежал и дышал в подушку, он вдруг понял всю комичность ситуации. Он, обычный подросток из Куинса, не представляющий из себя абсолютно ничего, влюбился в героя, миллиардера, гения, кумира – в Тони Старка… который никогда не полюбит его в ответ. И это нормально! Такие ситуации везде и всюду, такие люди как Старк — кумиры миллионов, в них влюбляются каждую минуту. И в этом их вины нет. Они никому и ничем не обязаны. Боже, да эти кумиры даже о существовании этих влюблённостей не знают, и это нормально! Просто Паркер очередной. Только вот это все зашло слишком далеко и, дабы не разрушать равновесие во вселенной, это должно было прекратиться. И сегодня вселенная дала об этом знать. Сегодня — начало конца. А через неделю все закончится раз и навсегда. И Паркер не имеет права что-либо менять.