Кольцо времени

      Счёт дней для меня совершенно потерялся, в который раз за это удивительное путешествие и в который раз за жизнь. Последние события как-то притупились, смазались — вспомнить цепочку происшествий, к ним приведших, было легче, чем их самих. Напряженная атмосфера лагеря растворилась в череде одинаковых дней, а друг для друга мы стали… чем-то вроде звеньев цепи: разделили обязанности и выполняли их, находясь в зависимости от ближнего, но что-то было не так. В голове крутилось лишь одно сравнение — с рабской цепью, где если не идёшь в ногу со всеми, обязательно об этом пожалеешь. Непреложный факт совместного существования, и не более того.       Первое время Гатс, Ширке, Исидоро, сестра да и я сам выражали такую концентрированную угрюмость, что случайные путники предпочитали обходить нас стороной, едва заприметив издалека. Зеркала рядом не было — вместо него только мутная гладь изредка подвернувшегося под ногу ручья, но даже в нём я видел, что щёки заросли редкой поросячьей щетиной. Морда у меня была вся зеленая и вовсе не из-за зеленого плаща: я столько раз разбивал бровь, что на лбу выросла шишка, настолько справа большая и широкая, что выпирала из-под волос, которыми я это безобразие тщетно старался прикрыть. Нос, кажется, был сломан, потому что тоже как-то нехорошо опух и иногда болел по утрам.       Фарнезу я умышленно старался не рассматривать, но всё-таки увидел, что на коленях и лодыжках у нее синяки густого чернильно-черного цвета. Правда, стоило об этом упомянуть, как девчонки с криками погнали меня прочь, заявив, что нечего подглядывать за их купанием. Сконфуженный, я сдал им Исидоро, уличив его в том же постыдном занятии, и они накинулись уже на него. Малой решил отомстить, украв мою одежду, и после купания я добрых полчаса бегал по кустам за ним голый, стараясь на глаза никому не попасться. Должно быть, для них это было очень весело, потому что всю следующую неделю у лагерного костра обсуждали мой позор. Первые пару дней я, как полагается, злился, но потом все же смог улыбнуться, а потом и вовсе не заметил, как хорошее настроение потихоньку вернулось и прочно осело среди нас. Среди всех, кроме Гатса: получив доспехи от лесной госпожи, он проявлял одну лишь задумчивость, напоминая скорее статую, чем человека: сидел в отдалении и смотрел, не моргая, на что-то то ли в небе, то ли на земле. Иногда, сквозь дремоту или притворство я слышал, как Ширке о чём-то очень тихо говорит с ним, пока его не одолеет сон. Никто не спрашивал в чем дело, но было и так очевидно, что даже днём он борется с особенной своей тьмой. Так же, как и раньше, по ночам мы были особенно внимательны, но новых напастей пока не случалось. Соседство с ним стало ещё тревожнее, но за собой я начал замечать и жалость: в голове ну никак не укладывалось, что человек должен ежеминутно страдать. И по взгляду Фарнезы было понятно, что она тоже так думает. Святой Престол говорит, что без страданий невозможно испытать подлинное счастье, но разве испытаешь счастье, когда страдания не кончаются? Я знал; все знали, что Каска дарила ему это счастье, но теперь он даже не может взглянуть на нее без боли. В этом я точно счастливее его — глянув на Фарнезу, можно увидеть, как из-под остриженного затылка выглядывает шейный позвонок, и я сразу вспоминаю, как расчесывал ей волосы. Пусть это уже в прошлом: от волос, как и от прежнего дворянского лоска, почти ничего не осталось; даже ходит она, низко пригнув голову и путаясь в ногах. Всё реже называю её госпожой, предпочитая обращаться «на вы» — тот этап нашей жизни пройден, но все же… Тревожность не покидает, ибо от прошлого нельзя полностью отказаться, и совсем скоро, подсказывает сердце, оно вновь заявит о себе. Тем временем мы идем навстречу солнцу — на восток, и ножная грязь уже сыпется сухой каменистой крошкой. Дорога вьется через истощенные кусты и выгоревшие акации, и путников становится больше. Почва растрескана, пыльна и вытоптана лошадьми, травы мало, жухло — мы идём по следу огромной людской толпы, и в воздухе уже веет морской солью. Я знаю, где мы — эти места знакомы и сестре — еще немного, и мы выйдем к побережью; ещё дальше, и нам встретится Вриттанис. Мы выходим к морю, и Ширке позволяет волнам промочить свою робу. Общение с морем особенное для нее и совершенно удивительное для Каски. Гатс, стоя на песке, смотрит на нее ровно так, как я смотрю на сестру, и снова в душе больно колет жалость. На Каску и правда хочется смотреть — она смеется, и спиной чувствуется, что Фарнеза от этого плачет; и если жалость колет меня слегка, то сестру сжирает целиком. Только Исидоро всё так же по-детски непосредственен, когда бросает вызов шелестящему прибою. — Эльфхейм там, — говорит Пак, — Он ждёт нас. Ширке смотрит туда, где волны выносят пену из горизонта; что-то в ней волнует нас всех. — Нужен корабль. — Говорит Гатс, и все замолкают. Достать его, вероятно, будет сложнее, чем добраться до Вриттаниса.       Стали чаще попадаться дома: все как один пустые и обвалившиеся, но уже напоминающие о людях и оседлой жизни. Пахнет солью, я жадно дышу, слышу, как чайки спорят с альбатросом — море так близко, что в отдалении скал низким стоном отдается рокот волны. Тут, кажется, прошел обвал — от склона гор к побережью наш путь усеян отколотой пыльной породой. Вот маленькая хижина возле воды; места не дикие, но заброшенные — в таком мы и нашли ночлег. Дождя нет, климат здесь гармонично сухой, и ночи теплые — даже прохудившаяся крыша не проблема. Внутри дома остатки очага — Ширке уже хозяйничает у него; быстро распространяется запах травы и хвои: пахнет ромашкой, чабрецом, немного смолой, и под шорох ворочащейся на побережье гальки пить чай особенно приятно.       После еды для всех находится дело: ведьма с сестрой перевязывают Гатса, эльфы чертят на стенах и дверях какие-то знаки, у порога Каска складывает пирамиду из гладких полированных камней. Сначала я хотел выйти, в одиночку побродить вдоль берега, но тут сапог, столько раз уже подводивший меня, снова запросил каши. Я вздохнул, потом, помедлив, снова вздохнул — путешественник я все же был нерадивый, раз совершенно не любил и не хотел следить за обувью.       Материалы для ремонта, к счастью, были, кое-чем подсобил Гатс, и я принялся за работу. В благодарность я разобрал и почистил его арбалет, заодно подтянув пружины. Хотя нет, лукавлю — было очень интересно посмотреть, как же он устроен внутри. Изначально я отнёсся к этому как….к услуге за услугу, да, но возиться с оружием мне так понравилось, что я и мальчишку позвал, предложив обучить его нехитрым премудростям оружейного дела. Кое-что он выполнял даже лучше меня — пальцы у него были очень ловкие, я даже позавидовал беззлобно — вспомнил себя в его годы. Стрельба мне не сразу далась в руки.       Сестра удивленно восклицает: оборачиваюсь, чтобы увидеть на гатсовом виске белую прядь. Мельком успеваю подумать, вдруг я тоже уже седой, но среди светлых волос не видно? — Госпожа Ширке, — вдруг снова ломается голос, — Научите меня колдовству!       После короткой тишины щёки малого лопаются от смеха: — Ведьма-инквизиторша? А-ха-ха-ха-ха-ха-а-а-а, серьезно, что ли?       Я отложил инструменты и отошел в тень, ослабив воротник рубашки. Действительно, серьезно, что ли? Но сестра на этом не остановилась. — Ваше волшебство — это нечто поразительное! Иварелла села мне на плечо: — Ну и ну. Смотри-ка, снова она об этом трещит, — Ехидно подмигнув, хихикнула. — И что делать будешь?       На этом спина покрылась потом, в голову тут же закралось подозрение, что эльфы знают обо мне больше, чем говорят, но Фарнеза снова вцепилась в ученицу лесной ведьмы, и я поморщился. — Фарнеза — ведьма? А-а-а-а…       Я оперся на стену, вытирая потный лоб. Что ж, ты опять нашла способ меня удивить, признаю. После стольких лет… После стольких стен: родных и чужих, поместий и келий, храмов и домов… После двух наших разрушенных судеб, после сотен часов молитв… Ты отрекаешься от них, от всех своих усилий? Зачем ты ставишь на себе крест, когда мы так близки к дому? Ещё немного, и всё снова будет как прежде. Отец простит тебя, меня — нет, но тебя-то точно простит, обещаю. У нас еще будет время забыть всё это, похоронить чудовищные останки нечистого прошлого, оборвать все связи с этими людьми, клянусь тебе. Ты обязательно выйдешь замуж и будешь несчастна, но так и должно быть — страдать как раньше уже не придётся, а что есть счастье, как не отсутствие страданий? Я же хочу тебе только лучшего… — У тебя припадок, что ли? — Исидоро схватил за локти и потянул на пол, и я послушно сел. Иварелла покачала головой. Прижав холодную руку ко лбу, я ощутил, что волосы насквозь мокрые от пота. — Не… — промямлил я кое-как, — Всё хорошо. — Госпожа Ширке… От этой чудесной силы внутри все трепещет от восхищения. Вы столько сделали, столько сил вложили, чтобы спасти…и нас, и тех людей. Мне никогда не приходилось чувствовать ничего подобного, но там, в пещере… Я защитила Каску тем кинжалом, что вы мне дали, на самую капельку почувствовала себя причастной вашей созидательной силе, и если… Если волшебство дарит эту силу, я очень хочу ему научиться! Позвольте мне стать вашей ученицей! — Эк складно лопочет, — снова хихикнула эльфийка, — Смотри, что дальше будет.       Ширке, как всегда, зарделась. Её шляпа висела на стене, и спрятать лицо не вышло: поэтому она закрыла глаза, вздохнула и одарила Фарнезу светлой улыбкой. — Если принимать неизведанное и изучать этот мир и есть волшебство… Если это и есть тот огонь, который я искала всю жизнь… Умоляю, подарите его мне. Хоть крошечную слабую искорку.       Кажется, сердце пропустило удар: у меня захватило дух. Под рёбрами мучительно оплавилось: как будто это она сказала мне, а не кому-то постороннему, чужому. В тот же миг я понял, что Ширке уже не была ей чужой. Никто другой здесь тоже не был ей чужим — и я осознал это. И цепь, ужасная рабская цепь в моём сознании разбилась: мы были уже не случайными спутниками по воле судьбы. Теперь она не откажется от этих людей.       Фарнеза опустилась на колени, чтобы заглянуть ведьме в лицо, и схватила её ладони в свои. Я вообразил себе, что они очень горячие. — У тебя точно лихорадки нет? Мальчишка глянул на меня, но я его не слышал. — Магии учатся с малых лет, — вновь улыбнулась девочка, — Но с таким рвением… Я верю, что у тебя тоже получится. — Правда? Вы правда так думаете? Расскажете мне про заклинания? — Ох, я только учусь сама… Но основам могу научить.       Нервно засмеявшись, я вылетел наружу, к соленому ночному воздуху — подышать и проветриться. — Фарнеза — ведьма? Ну и дела…       Что ж, пусть будет так. Когда я выбегал из хижины, Гатс в проходе глянул на меня одним своим глазом. В нём были, вроде бы, удивление и лёгкая насмешка. Оказалось, он тоже безмолвно наблюдал за этой странной сценой и тоже теперь думал о чём-то своем. На воздух вслед за мной вышла Каска, и какое-то время я наблюдал, как она ищет среди гальки мелкие ракушки и красивые камешки.

***

      Ночью разбудила смутная тревога, и не меня одного; втроем — я, Фарнеза и малой переглянулись, не найдя остальных. — Каска где? — Деловито цыкнул мелкий. — Прохлопала опять, раззява? Отличная нянька, ведьма еще лучше будет. — А где Гатс? — почесал щетину я, пропустив мимо ушей язвительный комментарий, — Что-то случилось?       Гурьбой мы высыпались из домика и увидели нечто необъяснимое. Говоря «необъяснимое», я всё еще смеюсь, почему до сих пор это слово из «необъяснимого» не превратилось в «обыденное» после стольких удивительных штук.       В общем, почти сидя в пене прибоя, прямо на мокром противном песке, Каска обнимала невесть откуда появившегося здесь ребенка. Лохматого мальчишку в длинной тунике. — Откуда он взялся? — Совсем один? Может, потерялся? — Не-а, до людей тут очень далеко.       Мы приблизились, но Каска ощерилась, как волчица. В отдалении стояли Гатс и ученица Флоры. На их лицах тоже были и недоумение, и тревога. Кое-как нам удалось загнать Каску обратно в дом, вместе с ребенком, и он даже проявил дружелюбие к нам. Кажется, он тоже был немым.       Загадочного мальчика обсуждали все наперебой, но я так утомился, что моментально заснул, однако и на этом отдохнуть не удалось. Почти перед рассветом Гатс поднялся — его звериное чутье снова подсказало, что рядом снова смерть. Мечник сделал шаг к дверному проёму, как из него высунулись невероятных размеров зубы в два ряда. Я не поверил своим глазам — настоящий крокодил! Ошалело отпрянул: в окрестностях Вриттаниса раньше крокодилы не водились, да и видел их я только на картинках. Дикий, свирепый, огромный — совсем не похож на рептилию в три ярда. И что самое важное, он шел на двух ногах. Гатс рассек его пасть быстрее, чем тот прорвался внутрь — издав гортанный звук, он задергался и издох, полив землю кровью.       Ширке крикнула: — Он действовал не по своей воле! И он здесь не один. — Черт! — Я рванул наружу, за мечником, но его черная спина растворилась в темноте. Я растерялся — ночь была по-южному черна, но в глаза лез странный белый туман.                   Привыкнув, увидел, что он уже внизу, на склоне у воды, а вокруг по меньшей мере с десяток крокодилов. — Глянь туда, — толкнул Исидоро плечо, — Там их еще больше. — Ого…       Я увидел, как они выходят из волн: всё больше и больше; море от движущихся скользких тел кажется каким-то маленьким и далеким. Промедление чуть не стоило жизни — прямо вокруг хижины их уже собралось около пяти, и страха они не чуяли. Длинная пасть щёлкнула возле колена; рыжий, чертыхаясь, бросил в нее горсть ведьминских ягод, и они засыпали искрами землю. Я чуть не ослеп, но вспомнил про плащ сильфов: подарок ведьмы сам подсказал выход. Вдохнув, я оторвался от земли, и это снова вышло как будто само собой. Легко перелетев толпу, достал перо; места для маневра стало больше, и вихревой удар разрезал их плоть подобно маслу.       Стальная плита Гатса лязгнула о камни так громко, что я чуть шею не свернул, оглянувшись на пляж. Если я и думал раньше, что движения его были… нечеловеческими, то воочию увидеть, как один единственный удар крошит два десятка чешуйчатых тел, взявших его в окружение… Ну, я даже меч опустил от удивления. Невероятно.       «Живы? — шепнул в затылке голос ведьмы, — Дом защищён, не бойтесь. Я знаю, кто-то управляет ими. Выиграйте время, пока пойму кто».       Вокруг дома зиял такой же бледно-голубой щит как и тогда, в деревне; а мой дальнейший план был весьма прост: я прыгал и бил с воздуха всех, кто подбирался ближе, но мальчишке пришлось тяжелее, и я решил защищать его.       «Нашла! Возле хижины, прячутся в камнях.»       Я только и ждал команды. Голос Ширке удивительным образом роднился с неистовым трепетом сильфов — те сразу наделяли меня своеобразным магическим чутьем; колебания воздуха сами привели туда, где прятались враги.       Старики в длинных рясах, смуглые — кушаны. Дрогнул ли я? Возможно. Я ведь не был прирождённым убийцей, как Гатс. За долгие месяцы я не убивал людей, только монстров. Если честно, я вообще забыл, когда в последний раз лишал жизни человека, и было ли это справедливо для закона жизни, а не справедливо для закона веры, но всё решилось за один миг. Сильфы загудели враждебно, и, вняв им, меч как будто рассек туман. Четыре головы слетели на землю, одна из них покатилась прямо под сапог и замерла, на вымазанных в земле глазах застыла эмоция безумного слепого транса. Туман развеялся, но… Элементальным чутьем я ощутил, как огромная воздушная воронка со стороны моря затягивает в себя воду, и содрогнулся. — Быть того не может.       До этого самой гигантской потусторонней тварью на моей памяти был тот сияющий монстр, уничтоживший лес Флоры, но он выглядел довольно знакомо: в религиозных томах было столько разных изображений драконов, что воочию он не показался…страшным. Диковинным — да, но страшным точно нет. А вот нынешняя тварь… Таких раньше я даже вообразить не мог. Чудовищная химера поднялась из морской пены, бескрайняя, колышущаяся. Со дна вырвался хобот, и тяжелая слоновья голова протрубила хлюпающий боевой клич. Острый рыбий гребень разрезал воду почти до горизонта. — Макара, — глухо охнула девочка. — Самое свирепое из морских чудовищ.