Кольцо времени

      Сказать, что я ненавижу свою семью, я вряд ли мог. Ненависть ведь состояние довольно определённое, я бы даже сказал, примитивное в собственной простоте. Настолько простые чувства понимаются рассудком легко и непринуждённо, им не нужны трактовки и их вариации. Над сложными приходится задумываться — они так волнительны и порой тревожны, что рассудок с ними не справляется, и лекаря от этого недуга нет кроме Священного огня. Сложным в моей жизни было лишь ясно оформленное состояние величайшей необходимости в Фарнезе. Я говорю здесь именно о необходимости, а не о взаимности или чём-то ином, что сторонний наблюдатель мог бы усмотреть. Наши отношения, разумеется, не были примитивны. Их тонкости и нюансы я порой не понимал и сам, и именно эта сложность, необходимость разобраться, острая нужда в определённости, но так же и томление, тоска, совершенное нежелание узнать, наконец, эту правду означали только, что к ней я действительно испытывал чувства. Она являла собой жизнь, потому что ничто иное не волновало меня так сильно — и ничто иное и не могло.       Так что говоря о семье… Они не вызывали чувств никаких, ни радостных, ни тревожных. Одно равнодушие. Они не существовали для меня личностями. Они и не пытались доказать обратное, и вряд ли в свой черёд я существовал для них. В таком случае не ощущать к ним ничего казалось совершенно закономерным. Человечки в расшитых одеждах, говорящие, словно нанятые зрители на свадьбах, лишь то, что хочется внутри себя услышать, поверить и убедиться. Люди, чье честное имя так и создалось однажды, через лесть, а теперь денег скопилось под ним столько, что всякие честность и честь были бы ими раздавлены, если б кто-то, прозрев, пожелал и толпе глаза открыть. Я знавал таких — проблемы Вандимионы изящно решали чужими руками. Чьи-то безглазые головы потом надевали на колья, как в какой-то еретической пляске, которую почему-то Святой Престол оглашал высшим знамением и свершившимся поиском истины, и они гнили под солнцем Вриттаниса и смотрели из-за его высоких стен на стены пониже и на всех, кто под ними проходил. Из красных разинутых век у них на землю текла смердящая правда.       С простолюдинами Вандимионы были грубы. С приближенными играли в кошки-мышки. Я, как всегда, мог только наблюдать — и за отцом, в котором ненатурально пышный парик выдавал на висках залысины от затянувшейся старости, и за братом, и, разумеется, за Фарнезой. Мне было её жаль — и мне казалось, я сам и подрезал ей крылья, пусть и вернулась домой она самостоятельно.       Отстранённо я наблюдал за ней, словно в трансе. За тем, как она барахтается в ловушке. Путь духовной силы для неё оказался закончен — и только так и никак иначе Манифико сумел её обмануть. Она ведь всю жизнь ждала, что кто-то скажет, что же у неё на уме — и по всем правилам манипуляций и интриг он говорил ей именно ту жестокую правду, на которую когда-то ощерилось её сердце, и которую так отчаянно хотелось услышать. — Вы не нужны родителям, моя милая сестра, и никогда и не были нужны.       Дальше он говорил, что она юна и романтична, что у неё ещё всё впереди, вернее, её прежняя взбалмошность в нынешние годы смотрится свежо, а не чопорно, и… Она ведь была женщиной, что я мог поделать? Что я мог, безвольный, неспособный перед её природой сопротивляться и двигаться? Рушить её эго, ломать её внутри, напоминая ей её место? Ни одна женщина этого не вынесет, пусть и стерпит. Да я же любил её, и люблю, и буду любить впредь, чьей бы женой ей ни стать. Кажется, я слышал комплименты к ней вперёд неё самой — и раскладывал их на фальшь, покорное перед фамилией челобитие, неискреннюю радость её событиям и искреннюю — её деньгам, и только потом в них могло что-то появиться, наконец, о ней самой, если делавший комплимент был всё-таки заинтересован в Фарнезе. Но до этого либо не доходило, либо терялось в потоке описаний её внешности: остриженных довольно коротко волос — вообще-то при дворе сущего безобразия, синих глаз — игнорируя её глубочайшие под ними синяки, под слоем пудры, наоборот, ещё сильнее болезненно-густые, губ — с которых не сходили прокусанные корки, а ещё совсем несуразиц в виде комплиментов тому барахлу, которым её обвесила прислуга. Жемчуг в три нити, кольца, серьги, такие, что тянет от тяжести мочку и бренчит по плечам… Тот чепец, которым решили прикрыть её остриженный затылок. Банты и кружева. Туфли с пряжками и камнями — прежде она их обожала, ныне же вряд ли вообще различала глазом в общем фоне.       Её никто не хвалил. Её никто не любил по-настоящему. И никто, повторюсь, никто её не мог бы узнать и полюбить ближе и сильнее меня. Никто, даже её будущий муж.       И ведь я не ненавидел его. Он точно так же не вызывал никаких эмоций, как и вся моя семья. В ненависти особая честь быть понятым — от неё бурлит кровь, и мягко стелется в мыслях путь чужих свершений. Там есть, за что зацепиться. Есть, что схватить, клещами вытянуть, во что обернуться, облачиться — примерить на себя чужую шкуру и узнать, каково быть кем-то другим. Возможно, позавидовать? Так бы сделала моя мать. Я же не унаследовал зависть… Надеюсь на то. А ещё я попросту не мог поставить себя на его место, сравнить с ним, представить себя её мужем, в конце концов. Замужество точно так же никаких эмоций в себе не несло — с одной стороны, для Фарнезы оно должно было стать событием, несоизмеримо, печальным, с другой стороны, оно означало корабль. Оно означало продолжение путешествия Гатса. Пусть так. Пусть и я тогда ничем себя в лице не выдам, раз не выдаёт она…       Я так думал. Пока не повстречал её и его.

***

      Пока в кутерьме справляли приём, я вернулся туда, откуда Фарнеза ушла сама. Я отдал Ширке всё, чем она снабдила меня и госпожу, в том числе волшебный плащ. Не скажу, что далось это легко, но… Впрочем, не важно. Свёрнутые трубкой документы на вербовку судна я протянул, не смотря, кто вообще их из руки взял. — Не сломайте печать, — бросил, уходя. — Спасибо за всё. Позже мы поблагодарим вас более официально, если вы ещё не покинете Вританнис.       Уходите же. Дайте углям Фарнезы спокойно загаснуть в пепле. Напоследок я ещё успею согреть в нём руки. — Может, расскажешь, в чëм дело? — поднялся Гатс. — Ничего нового я не скажу. Мы больше не можем путешествовать с вами. Семейство ди Вандимион сердечно благодарит вас за возвращение Фарнезы и компенсирует все ваши расходы в городе. На этом… На этом прощайте. — А сразиться напоследок? — В этом нет нужды, — ответил я, напрямую не смотря на Гатса. — Больше нет.       Он покосился с какой-то кривой усмешкой, а я решил, что усмехаться ему правильнее будет в спину. Прощай, Гатс.       Лестница скрипела ступенями. Скрипели спицами колёса кареты. Скрипел новый, спешно скроенный сюртук — я бы отказался от нового, но старый почему-то не сошёлся в плечах. Скрипели и мои мысли, ничего разумного в этот раз не выдававшие. Скрип-скрип. Я ехал обратно в поместье, где в тот же самый момент Манифико крал у меня сестру, а Родерик Штауффен — любимую женщину.

***

      Союз нарекли смешным, кичливым, односторонним — наследник морской империи Иф… Мечта незамужних дворянок того же тщеславия и важности, что и Вандимионы. Только вот… Незамужняя женщина была среди семьи одна, и слыла она сущим чудовищем. Вообще-то это должно было быть семейной тайной, но на всех балах совершенно каждый знал, что Фарнезу окрестили «ребёнком дьявола». Я думал, пожалуй, о том, что дьявол не был фигурой речи, а был так же существенен и тело имел, как мы или, например, как тролли, или как апостолы или морские твари — потому что он и был её отцом — жалким в жизни, а на бумагах величественным лордом Вандимионом. Я говорю «жалким», потому что в отношении отца мог испытать только жалость, отчего-то закономерную.       Что посеешь, то и пожнёшь. Он недостоин увидеть, каким цветком она выросла, когда обязанность садовника свалил на меня.       Достоин ли кто-то её сорвать?       Внутри меня трясло от злости — Родерик сыпал комплиментами, как щегол, сравнивал её красоту не с кичем роз, что его свита натаскала в наш сад, а со степной недоступностью… Не будь я бастардом, я бы нашёлся, что сказать… Но её, кажется, тронуло. Потом тронуло и меня — потому что… Потому что я вдруг понял, что на её жениха отвращение к еë детским выходкам не распространилось. Он не считал её дурной. Он не осуждал её игры с огнём. Он не осудил даже то, что как человек военный осудить мог бы совершенно справедливо — но только восхищался, притом совершенно искренне, что в мире, где всё существует против женщин, находятся такие, что идут в рыцарство. Не осуждал и бегство, и те странные мимолётные детали путешествия, что Фарнеза ему поведала — о том, как она сопровождала мужчину, ведущего с собой больную женщину.       Родерик смеялся. Он приводил ей цитаты… не из псалмов и молитв, а из кабаков и с улиц. Он хвалил её дух романтизма — и честно признавался, что авантюрные женщины — его тайная слабость. А потом и вовсе прямо сказал, что предложение Манифико взять её в жены сначала воспринял с иронией, как и любое другое предложение жениться, но стоило увидеть, поговорить, пообщаться — как оказался сражён её скромностью и тайным огнём в глазах, о котором я знал лишь, что это огонь судьбы и личное человеческое рвение. Спустя часы они уже говорили как старые друзья, которых разделило время — и вроде бы вы друг другу близки, но неловкая пропасть между вами жадно ждёт шагов, и они есть: и с его, и с её стороны, но лишь вежливые. Они как будто уже уважали друг друга как минимум тем, что станут сперва звеньями цепи, сторонами договора, соседями в жизни… Условностью, смешивающей кровь и капитал, и лишь потом, в самом счастливом и благоприятном случае — близкими, но ещё даже не друзьями, а знакомцами, которым ещё предстоит друг друга полюбить.       Ей позавидовала бы любая. Фарнеза, как я прочёл по глазам, отнеслась к жениху спокойно и смиренно. Однако без всякого гнева или слëз. Они оба, кажется, сразу поняли, что их будущий брак держаться будет на какой-то странной неожиданной договорённости — и оба захотели, чтоб друг для друга это прошло по возможности безболезненно. Они подружились — хоть и не знали друг друга прежде ни дня; и вот я смотрел, как они гуляют в саду, а Фарнеза, должно быть, делится чем-то, чем никогда не делилась со мной — даже если это и не были какие-то секреты.       Щеголеватый и лощëный внешне, Родерик оказался человеком добродушным и открытым. Он громко хохотал в большой компании. Он же завладевал общим вниманием, когда приходило время делиться какой-нибудь историей. Его талант рассказчика и богатый словарный запас человека образованного, а ещё те фигуры речи и крепкое флотское словцо, в высшем обществе особенно непристойные, приковывали внимание без всякого шанса того избежать. Признаюсь, находиться в плену шарма человека разностороннего и для знати излишне открытого понравилось всем. Родерик сразу стал всеобщим любимцем, а страна Иф — желанным союзником. Цель помолвки была достигнута.       Разве не об этом я и мечтал? Что однажды Фарнезе придётся выйти замуж, но человек этот не будет дурным или полным предрассудков. Что он не будет дряхлым стариком и не окажется тайным извращенцем. Что он женится на ней не из расчёта… а она сумеет принять и полюбить его, ведь у дворянок любви даже в богатствах зачастую не найдётся никакой. Они ведь сами её не пускают к душе — закрываются с вином одни в своих роскошных комнатах, куда втиснуты столы, тахты, ванны на золотых ножках и огромные кровати, от чего комнаты теряют в свете и становятся похожи на кельи — и за слоями тканей так и не услышат и не ощутят ни единожды в жизни, как волнительно бьётся сердце.

***

      Она куда-то спряталась от всех — на самый край сада, туда, где даже не чистили ещё лежащий под кустами снег, только сбрасывали с дорожек талую воду. Тут никто не ходил, не суетился, музыка из дома долетала обрывками и где-то рвалась в воздухе насовсем. Я смотрел, как она вертит в ладонях яблоко. Совершенно красное, со всех сторон одинаково румяное и свежее — и её озябшие красные пальцы на нём смотрелись оттенком розовой сливы.       Фарнеза хмурилась — в изломе бровей я читал нужду в тех тайных знаниях, что привила ей Ширке. Они упражнялись на яблоках — я хорошо помнил, как она хмурилась точно так же, как хмурится сейчас. Наверное, у неё не получалось — она должна была вообразить это яблоко с закрытыми глазами. Я не совсем понимал смысла упражнения, но, должно быть, он заключался в деталях — разум сам должен был снять с яблока и его мерки, и мельчайшие подробности… Ведь даже Святой Престол в собственном священном обмане предполагал, что ведьмы овладевают образами. Что чем лучше и крепче человек с тобой знаком, тем сильнее он сумеет создать связь — и тем изощрённее ей воспользоваться. Они были слепы и глухи, если представляли колдовство именно так. Я тоже был слеп и глух — ведь не понимал, какой от яблока прок, но тут оно выпало у неё из руки, покатилось по дорожке и остановилось у меня под ногами.       Я поднял, обернув локоть её плащом, что захватил из дома. Фарнеза встала за яблоком, я вернул его, а потом накрыл плащом ей плечи. — Простудитесь.       Она печально поглядела на снег, а потом… Потом обернулась на меня, и я снова ощутил себя и её, как тогда: как детей, которым достались недетские судьбы — как в тот самый день, когда, разыграв перед всеми безумие, она кинулась на меня, обернула в поток слëз и умоляла убежать. Я отказался, вслух не сказав ни слова.       Я ведь струсил. Сейчас я был храбрее, но тот раз из головы не шёл. Трус единожды навсегда им остаëтся. Зачем же вам трус, госпожа?.. — Я просто хотела быть полезной, — вздохнула она. — Видимо, слишком поверила в себя. Знаешь… Всё то, что мы пережили… кажется как будто бы сном, когда ты стоишь рядом так же, как мы стояли на заднем дворе Собора, там, в Святом городе… Стояли и смотрели на костры, на которых горело, как мне казалось, наше прошлое… А сейчас горит будущее. У меня ничего не выходит — будто, уйдя, свои успехи я закопала… Может, их и не было вовсе, а Ширке слишком хотела ободрить. Но они… Они приняли меня… После всего, что я сделала… После всего, что я могла сделать, но осталась в стороне…       Она улыбнулась с грустью и болью. — Святой Престол ведь учит справедливости… Было бы справедливо греться у чужого костра, не принося дров? Я ничем не могла им отплатить, вот и вернулась… В дом, где всегда была чужой. Наверное, я думала, что станет легче — что мысли оставят, что уйдёт ощущение вечного позора, чувства, будто бы я недостойна помогать таким людям… Да даже просто идти за ними, как паломница, на пути к чему-то светлому, светлее Престола, понимаешь? Но они не гнали прочь, и я решила прогнать себя сама.       Я догадался, что она ждёт ответа — но не словами, хватит и молчаливого согласия… И тут нашёлся ей возразить, и с изумлением обнаружил, как дрожит голос. — Что же вы, госпожа… Сами знаете, что смотрят на вас дома, как на волчицу. Одно только могу сказать, — вздохнул я, — исцелить терзания может только ищущее путь сердце. Я верю, что вы его найдете. Не здесь, и не в Ватикане, но где-то, где вас будет ждать судьба. У нее не будет лиц, как те, что нас окружают. Вас не укорит отец и не причастит священник. Вы уже знаете, что они — не лица вашей судьбы… Но если вам кажется, что её зыбкие черты прячет шляпа Ширке… Или же она одета в доспехи Берсерка…       Фарнеза обернулась, и я ощутил, как её ледяные пальцы цепляются за опушку моего пальто.       Яблоко снова выпало у неё из рук и укатилось в талую грязь.       Я обнял её и, совершенно не заботясь о том, что кто-то нас увидит, мерно загладил её волосы, слишком короткие, чтоб улечься в какую-то причёску, сверху для приличия украшенные жемчугом. — Я полная дура, — всхлипнула она. — И настоящая трусиха.       Ты? Зачем же ты так со мной?.. Я вздохнул, не желая нас сравнивать, а потом прислушался. — Тише, кто-то идёт.       Она кивнула, мгновенно вернув себе бесстрастное лицо, мы разошлись на безопасный шаг, как того требовали приличия, и уставились в сторону вечнозелёной изгороди, припорошенной снегом.