bad oatmeal

      Курить хотелось что пиздец. Приятный запах табака от его волос, прокуренной футболки манил, заставлял прижиматься к жилистой крепкой шее, вдыхать этот аромат примеси табака и невероятно вкусного одеколона. Я не держал сигареты уже так долго, что руки тряслись, сжимая хлопок прикрывающий его красивое тело. Он запретил мне курить. Сам же стал делать это лишь чаще. Я то и дело заставал его за пепельницей, полной бычков, настолько полной, что они торчали даже выше краев.       Грубый толчок, всхлипываю и тут же зло кусаю его плечо, сильно вдавливая зубы, заставляя Реба зашипеть и недовольно прикрыть глаза, нахмурив тонкие брови. Шутки про члены и сигареты уже не кажутся такими смешными. Мне надо чем-то себя занять, занять руки и рот. Что ещё это может быть, если за мной двадцать четыре часа в сутки наблюдают и следят за тем, чтобы ни одной палочки смерти не оказалось в моих пальцах, ни грамма никотина больше не разлилось в моей крови, ни одной тонкой сизой струйки дыма не прошло сквозь мои умирающие легкие.       Я стал агрессивнее. Он весь в укусах и синяках. Я стал более резким. Он часто закусывает тонкую губу и сердито глядя на меня просто натягивает поношенные берцы и уходит — не хочет ругаться.       Ещё толчок, более мягкий, меня целуют в лоб и убирают слипшиеся от пота пряди. Между нами сейчас, по меньшей мере, пожар. Так горячо и больно, словно меня облили керосином и кинули спичку. Я хватаю воздух ртом, пытаюсь вдохнуть, но у меня не выходит, клапаны моих легких закрываются сразу же, как я выдыхаю углекислый газ, и кислород уже не может войти ему на замену. Хриплю и недовольно ерзаю под весом чужого тела, но стараюсь не подавать вида. Он закрыл глаза и увлекся, потому я слегка расслабился и снова предпринял попытку вдохнуть. Отвратительно больно. В глазах темнеет, все тело содрогается, а я готов кричать.       Знаете что рассказывают детям о сигаретах? Стоять не будет. У меня и не стоит. Не потому что Реб настолько отвратительный любовник, а просто, блять, потому что.       Рак забирает меня по кусочкам, сначала мое хорошее самочувствие, потом мою нормальную температуру, мой голос, мой стояк. Потом он забирает меня. Я не знаю сколько осталось, Реб тоже не знает. Он лежит рядом, тяжело поднимая и опуская грудную клетку, прикрыв глаза, и думает о чем-то. Я смотрю на него и дышу ещё тяжелее. Внезапно его рука дергается, затем ещё раз и наконец он протягивает её в сторону, укладывая на мою; проводит по моей коже, поглаживая слегка выпирающие венки, заводя свою ладонь под мою и обхватывая её мозолистыми грубыми пальцами. Я отвечаю — обхватываю в ответ.       Больно. Ему, наверное, ещё больнее. Я то умру, мои страдания в этом ебаном мире подходят к концу. А в его жизни к концу подхожу лишь я. Он любит меня, это одновременно так сильно греет душу и в то время так ужасно режет прямо по прогнившему черному сердцу.       — Не самый удачный секс. Ты не кончил.       — Переживу.       — Тебе было больно большую часть времени, да?       — Да.       Молчит. Он уже давно не знает что мне сказать. Веки закрытых глаз дергаются, словно он силится что-то сделать или сказать. По раскрасневшимся щекам стекает слеза, оставляя мокрую дорожку. Так для него не типично.