Archives

      Эта любовь была словно яд. Каждый его взгляд втирался в кожу склизкой отравой, а сладкий аромат духов растекался по легким токсичным эфиром, от которого горло дерет хлеще наждачной бумаги. Голос сводил с ума, а едва ощутимые прикосновения ложились на кожу клеймом. Сколько бы ласковых улыбок Вону ему щедро не дарил, Мингю точно знает, что даже самый сладкий яд не изменяет своей губительной сущности. И когда он это осознал, изменилось буквально все, что было в нем, вставая с ног на голову и головокружительными качелями закручиваясь при каждом тихом звучание такого любимого голоса. В парне изменилось совершенно все, начиная биением сердца и заканчивая выдохами. Сладкий яд тек вместо крови по венам, вынуждая органы расползаться на отвратительные ошметки. Сознание мутилось от ласковых слов, что ему шептал Вону в абсолютной бесконечно интимной тишине, после заставляя разум гореть от насмешливых взглядов, которыми он всегда сопровождал их. Мингю неотрывно следил за движениями своего персонального наваждения и не мог побороть странную дрожь, когда Чон мягко ворошил его волосы и так размеренно дышал, словно действительно любил. Он повторяет про себя, как мантру талдычит сам себе, ругается со своим сознанием, пытаясь убедить себя же в единственной истине — это любовь яд. Он прослеживает путь каждого, даже мимолетного, движения, в попытке намек увидеть, хоть едва различимый шлейф правды разглядеть. Да только то ли он был настолько слеп и невнимателен, то ли Вону слишком хорошо себя контролировал, а может и вправду любил, но сколько бы он не смотрел, сколько не пытался и тайных знаков не искал, не мог разглядеть в мареве сладкой лжи желчь правды. Он знает, что с ним опасно. Опасно вот так лежать и наслаждаться ласковыми прикосновениями подушечек пальцев к обнаженной коже шеи. Рискованно ловить каждый вздох и выдох, пропитывая собственные легкие чужим дыханием. Небезопасно позволять втираться под кожу, так сильно, что не вытравить никогда, хоть кожу сдери, сладкий дурман уже отпечатался на душе. Мингю абсолютно точно понимает, что дышать этим человеком опасно, но так беспечно продолжает это делать. Задыхается периодически, кровь во рту стоящую сглатывает и лишь глубже вдыхает кружащий голову аромат, что пьянит похлеще хмеля и выбивает последние крохи самообладания. Он знает, что ему нужно выбраться. Осознает, что у этих отношений нет продолжения, только его мучительная смерть, где он жалкий и беспомощный, не способный даже прошептать три слова, которые так разрывают глотку, кадык подпирают. Понимает, что сквозная рана в груди и гноящееся запястье не зарубцуются никогда, напротив будут только расти и увеличиваться, разрастаясь от медленного текущего по артериям приторного яда, от которого он уже зависим. Мингю лучше всех осведомлен о своем печальном положении, где все, что он может лишь дрожать на краю пропасти, на дне которой смердят вывернутые наизнанку мерзопакостные твари и разлагаются некогда цветущие бутоны его чувств. Он точно знает, что там его последнее пристанище, когда отрава захватит его тело, а ласковый голос больше не назовет его имя никогда, он отправится туда. Он мог бы вырвать собственное сердце, с оглушительным треском ломая перья ребер, но оно принесет лишь больше боли, переполненное сладким ядом. Мингю мог бы вырваться из этого замкнутого круга, но он слишком слаб перед невесомыми поцелуями и в противовес грубыми прикосновениями, от которых глаза застилает белыми вспышками удовольствия. Юноша ласково целует чужое запястье, вдыхая чужой аромат полной грудью и позволяет лжи мягко улечься на плечи, будто и нет крепкой петли страха, туго стягивающей горло, на шее. Игнорирует невыносимую боль, от которой внутренности в морские узлы закручиваются, и преданно смотрит снизу вверх в любимые глаза, на дне которых смешинки танцуют. Он тонет в них, осознавая, что каждая секунду это маленький шаг ближе к бездне, к той самой черте через которую он не должен переступить. Ким слышит свист воздуха, что закладывает уши, от чего он может только догадываться, что же ему сказал Вону, ведь читать по губам он так и не научился, сколько бы не пытался. Чувствует режущую боль на коже, которую рассекают порывы ветра и задыхается от отвратительно приторного запаха разложения собственной души, там на дне вместе с мерзкими тварями. Но продолжает бежать от правды, захлебываясь долгими ночами криками боли, от разрядами проходящих по телу приступов всегда преследующей его агонии. Некогда красивый рубиновый цвет, что гулко бежал по венам, сейчас превратился в отвратительный ядовитый черный, точно магмой застывший в сосудах. Ему не сбежать от действительности, не сбежать от правды, что связала по рукам и вальяжно подбиралась к шее. Не проснуться от вечного страха быть пойманным, вот так наслаждающимся прикосновением чужого запястья к своей щеке. Он продолжает врать всем вокруг, утопая в жарких поцелуях и теряя воздух между хриплыми стонами. И эта ложь настолько сильно втирается в кожу, что ее даже щелочью не вытравить, от чего жалкие попытки быть честным не более чем тошнотворная и смрадная грязь. Ему нужно забыть о этих лукавых глазах, стереть из памяти нежную улыбку и оттереть кислотой ласковые прикосновения. Вытравить сладкий дурман из головы, а собственные чувства похоронить в холодной земле, пускай даже вместе с собой. Вернуть свои истины на место и остановить крутящиеся солнышком качели эмоций. Сжечь каждый гниющий бутон своей любви, источающий приторный смрад. Но Мингю лишь слепо шарит руками по воздуху, ища чужие руки, и выскабливая в памяти место для очередной бесценно светлой улыбки, ради которой будет держаться долгую и мучительную ночь после. Потому что на собственном запястье сквозь множество кровоточащих, гноящихся ран читаются красивые буквы складывающиеся к не менее прекрасное «Ли Джихун». Потому что под губами Мингю на ничем не запятнанным, даже его прикосновениями, запястье Чона такие же красивые буквы складываются не в его имя, а в совершенно чужое. И на безымянном пальце блестит, в неярком свете бра, обручальное кольцо, протыкает напрочь Кима каждый раз. Когда-нибудь он спросит была ли любовь в насмешливом взгляде и смог ли бы Вону любить его так, как это делал он. А пока эта любовь заполняет его без остатка, изничтожая абсолютно все, оставляя место лишь для страха и боли, что с каждым новым днем только увеличиваются. И пускай он давно смесь изуродованных чувств, эмоций и лживой честности.

Но он будет любить.