Мемуары сердца

Если бы меня кто-то спросил, как же всё это случилось, я навряд ли бы смогла дать понятный ответ. Наверное, человек, наблюдающий со стороны, смог бы разобраться в произошедшем точней, чем я. Когда ты влюблён, тебя толкают вперёд силы, не подвластные смыслу и разуму. И потому, даже если ты точно уверен, что впереди бездонная пропасть, ты всё равно не можешь остановиться. Позабыв абсурдность, откинув опасения ты просто веришь… Веришь в счастливое, лучшее. Надо мной наверное можно посмеяться, ведь кому как не мне знать, что одной веры мало. Она вообще достаточно бессильна. И всё, что остаётся в конце — боль разочарования. Как я оказалось в том месте? Среди деревьев возле пересохшего ручья в тенистом парке? Как я могла допустить то, что мне хочется побежать вперёд ни за что не желая оглядываться… Мои щёки обжигали невольные слёзы. Я всегда ненавидела плакать. Так же сильно как ненавидела верить и надеяться. На узком деревянном мостике с литыми перилами, освещённым белым светом печально склонившегося фонаря, стоит он. Девушка стоит, уткнувшись ему в плечо. Юдзуру, обняв её, ласково гладит по тёмным блестящим волосам. Что-то говорит. Тихо-тихо. Как легко мне было всё представить в своей голове. Его голос всё равно нежным успокаивающим бормотанием шуршал в голове. Но он говорил все эти возможные и невозможные слова другой. А мне было больно и стыдно от зависти, которую сейчас я не могла, как обычно умела, прятать глубоко внутри. Обида, сожаление, разочарование, злость на себя, злость на обстоятельства перед которыми бессильна, злость на слепую веру… «Кто бы мог подумать… — грустно улыбнулась я в душе, — какое знакомое чувство.» Я могла бы что-то крикнуть, привлечь к себе внимание. Просто подойти. Я ведь должна была прийти. Слёзы стояли на глазах. Всё размывалось. Разбивалось, словно картина на мазки художника. Всё задрожало. Жалобный звук подкрался к горлу. Я скорее прикрыла рот руками и подавилась им, словно насильно проглатывая во внутрь. Руки Катсуми, а это была она, скользнули ему на спину. Она подняла голову и потянулась к нему. А меня же развернуло, словно от потока горячего воздуха, опалившего жаром лицо. Я прикусила губу, чтобы сбить свои мысли болью. Сильно прикусила… Вкус железа отпечатался на языке. Сжав посильней кулак и зубы, вынудила себя сделать шаг. Второй, третий. И вот я бегу вслепую по дорожкам такого знакомого сердцу парка, хватаясь за сырые стволы деревьев и проклиная саму себя. Сколько дней? Сколько лет я твердила вбитое себе самой в голову правило: «Чувства тебя уничтожат! Эти чувства тебя убьют.» Внутри что-то кольнуло. Это была не физическая боль, а душевная, что заставляет нас, словно от удара в живот, согнуться пополам, поднять плечи, зажмуриться и простонать, пусть никакого удара и не было. Как же трудно! Как же чертовски трудно! Трудно… быть идеальной, играть идеал, не поддаваться, не падать, не оступаться, предупреждать любую возможность. И при этом знать, понимать… Понимать, что оступишься, сорвешься. Рано или поздно… Плачь вырвался откуда-то изнутри. — Как же я устала! — закричала я, не то богу, не то самой себе, — как же я устала быть сильной… Плечом оперлась на дерево. Последние силы иссякли. То ли у меня сперло дыхание, то ли мне стало не хватать всего воздуха этой планеты, но я быстро делала короткие надрывные вдохи и выдохи. «Надо успокоиться. Надо успокоиться» — твердила я себе. «Всё хорошо Женя. Ничто не разрушилось, ничего не изменилось». Я сжала зубы и сильно зажмурилась, потом помотала головой и вытерла слёзы. «Пошли домой». Когда раздался звонок от мамы, я уже совершенно пришла в себя, что даже грусти в голосе, что могла меня выдать, уже не было. Она мне сказала, что поехала в город, по магазинам. Позвала с собой. Я отказалась. Может с виду я уже и выглядела абсолютно спокойно, но внутри мне не полегчало ни на каплю. Зайдя в квартиру я бессильно встала перед зеркалом. Распустила волосы убранные в пучок, рукавом стёрла помаду, оставив на ткани алый след, и прислонилась лбом к прохладному стеклу. Закусила щёку. Мои пальцы медленно начали расстёгивать пуговицы рубашки. Медленно проведя по обнажённому плечу, скатываясь в ложбинку ключицы и скользя вниз к солнечному сплетению, я почувствовала себя бесконечно одинокой. И вот на моих глазах вновь заблестели слёзы. В комнате я накинула поверх обнажённого тела розовый любимый халат из ткани приятно прилегающей к коже. Наконец, на моих губах появилась улыбка. Я пожала плечами, перекинула волосы на бок и пошла заваривать себе кофе. На столике стоял ноутбук. Из него тихо доносилась музыка. Это была какая-то старая советская песня. Наверное моя мама забыла выключить перед отъездом. Мы выбираем, нас выбирают, Как это часто не совпадает, Я за тобою следую тенью, Я привыкаю к несовпаденью. Я за тобою следую тенью, Я привыкаю к несовпаденью. Я привыкаю, я тебе рада, Ты не узнаешь, да и не надо, Ты не узнаешь и не поможешь, Что не сложилось, вместе не сложишь, В улыбке поджав губы, я выключила звук. «Очень смешно», — ругалась я на судьбу. Ветер уже по-осеннему тоскливо завывал за окном. Вот они последние августовские дни. Я думала о том, как всё глупо складывается всегда у всех в жизни. Тем, кого мы любим, мы даром не нужны, а тех, кто любят нас, не любим мы. «Иронично однако», — сказала я и сделала первый глоток. Экран телефона засветился от сообщения: «Что-то случилось? Почему не пришла?» Мне потребовалось время, чтобы выдавить из себя текстом: «Извини». «Ты дома?» «Да». «Я у двери». Неведомые силы направили меня к порогу. Замок щёлкнул, дверь тихонько отворилась. Он стоял в чёрном костюме, упершись лбом в стену. — Всё хорошо, Юдзуру? — Да, да, — растерянно проговорил он и с испугом во взгляде посмотрел на меня, словно ища поддержку. У него точно что-то случилось. Неужели из-за Катсуми. Мне было больно от того, что было больно ему. Я не знала, что произошло между ними на мосту. Я убежала слишком рано. — Юзу, ты так и будешь там стоять? — Почему ты не пришла? Я тяжело выдохнула: — Не нашла сил. Весь день как в тумане… Мне надо было тебя предупредить. Ещё раз извини. Он было собрался зайти, но я остановила его вопросом: — Зачем ты звал меня? Хотел о чём-то поговорить? — Это не имеет больше смысла, ведь ты не пришла, — сказал он это без упрёка, с улыбкой. Наконец он вошёл. — Чай? — спросила я как обычно. — Нет, спасибо. — Ты сказал, что больше нет смысла, но ты всё-таки зачем-то пришёл. Он сделал глубокий вдох и уже был готов, что-то сказать, но слова сорвались, как рыба с крючка и он понурил голову. — Пошли ко мне. — А где твоя мама? — Её сейчас нет. — Ммм, — покивал он. Он возле моей постели, я за свой письменный стол. — Ты плакала. — Что? — удивилась я, ведь на моём лице уже не осталось от слёз ни следа, — нет, конечно. С чего мне плакать? — Ну, что тебя знает. — Ты любишь её? — Кого? — резко переспросил он, весь встрепенувшись. — Катсуми. Он занервничал: — Почему ты вдруг спрашиваешь? — настороженно произнёс он. — Прости, я была там сегодня. Извини, что не сказала сразу. Не хотела мешать. Он как-то особо тяжело выдохнул с небольшим глухим стоном и откинул голову назад, на постель. — Женя, прошу выкинь всё это из головы… Чёрт, — он прикрыл глаза рукой. — Но, почему тогда… — Это всё так сложно и… и тяжело. Она сказала, что любит меня. Не понимаю. как она вообще там в тот момент оказалась, понимаешь. Начала плакать. Я и не знал, что сделать. Не ожидал совершенно. И… Да я даже не мог подумать! Мы же росли вместе. — Ты же позволил ей себя поцеловать. Может ты просто ещё не разобрался, что чувствуешь к ней. — Нет! — твёрдо сказал он. Меня крайне удивила его такая реакция. — То есть да, — поправил он, и я тут же наругала себя за то, что в моём сердце что-то упало. — То есть нет! — снова исправился он и схватился за голову, — я же сказал, что всё очень сложно. Женя… — обратился он ко мне и взглянул мне в глаза. Он тяжело дышал. Правой ладонью крепко сжал покрывало моей кровати. — Я люблю другую девушку. Моё сердце остановилось и в тоже время я знала, что оно готово вырваться из груди. Ведь снова маленькая глупая девочка поверила в сказку. — Она самое удивительное, самое лучшее, что случалось у меня в жизни, — опустил он глаза и покраснел. Он действительно был влюблён. А мне было очень страшно, что снова принцессой этой красивой истории буду не я, — я восхищаюсь каждым её поступком и словом. Не понимаю где она берёт всю эту честность доброту и смелость, что мне порой кажется, что между нами слишком большая пропасть. И если бы ты только могла знать, как мне страшно признаться ей во всём этом. Но сегодня… И больше своей жизни. Я люблю тебя, Айюме. Я молчаливо поджала губы и собралась все свои силы, чтобы не подать и виду, что мне больно: — Красиво, — выжала из себя я, — я её знаю? Он тупо уставился мне в глаза, а потом снова откинулся на постель как прежде и вновь, прикрыв глаза своей рукой, засмеялся: — Определёно, Женя. Даже не представляешь насколько близко.