Theory of love.

Дин не имел точного понятия, зачем он здесь. Да, какой-то сомнительный врач, как потом рассказывала мама, поставил ему диагноз: аутизм. Винчестер не сильно вникал в это, но понял то, что ему еще повезло в том, что форма легкая, то есть не сильные отклонения, которых, если уж честно, никто из семьи не наблюдал. Но отклонения всё-таки были: несмотря на то, что по пунктикам «признаки аутизма» он почему-то пролетал, пунктики «что-то не так с головой» были в порядке. И Дина это злило. Он хотел быть совершенным, всегда стремился к этому. Не всегда осознанно, но все же он был настроен на победу, на достижение цели, чем бы она ни являлась. Дин никогда не чувствовал себя каким-то больным. Он вообще считал, что все его отклонения — чушь. Это просто придумали врачи, чтобы родители отвалили денег на лекарства, которые все равно не помогут, и на посещение психиатра. Кстати о психиатре. Сейчас Дин находится в кабинете некого мистера Новака. Дин не запоминал его имя, оно было странным, да и вряд ли этому Новаку будет приятно, если Дин, который младше его в разы, будет называть его по имени. Дин оглядывает кабинет. В нем ничего примечательного, хотя обставлен со вкусом. Не то, чтобы Винчестер во всем этом сильно разбирался, но то, что у этого Новака есть вкус, было видно невооруженным глазом. Дин сидит здесь уже 15 минут. И ему откровенно скучно. Он успел прочитать каждую из шести грамот, висящих над столом Новака, наверное, уже больше ста раз. Наконец он слышит, что за его спиной открывается дверь, и кто-то входит в кабинет. — Мистер Винчестер? — спрашивает чей-то мужской голос. Дин мысленно отмечает, что ему очень нравится, как этот голос звучит. — Он самый, — отвечает Дин. Ему не нравилась идея похода к психиатру, о чем он и сообщил родителям. Так что он не собирается вести себя должным образом. Пусть этот Новак думает, что хочет. Дину плевать. — Так вежливо с вашей стороны, — с непроницаемым выражением лица отвечает мистер Новак и садится за стол, беря в руки какие-то листки, на которые Дин не особо обратил внимание, когда рассматривал кабинет в отсутствие Новака. — Что-то не так? — спрашивает Дин, изогнув одну бровь. — Нет, — говорит мистер Новак и, после секундной заминки, во время которой он смотрит на листки, добавляет, - Дин. Дину здесь не нравится. Ой, как не нравится. Не то, что бы этот Новак был похож на маньяка, от которого нужно убегать, забыв обо всем. И он явно не был сморщенным старикашкой в очках с лысой головой и в белом халате, каким его представлял Дин. Это был очень… эффектный мужчина. Не в смысле того, что он выглядел как-то пафосно или что-то подобное, а в том смысле, что он производит впечатление человека, который знает свое дело, хотя выглядит довольно молодо. Ему явно не больше 30, у него черные, немного растрепанные волосы и слишком синие глаза. Дин никогда таких не видел. И хотя этот Новак в очках, они ему очень идут. Это не какие-нибудь ужасающие круглые очки, которые делали бы его похожим на клоуна, а наоборот. У него достаточно строгие классические очки, которые подходят ему. Подходят под его стиль, так сказать. Одет он тоже довольно-таки прилично. На нем нет белого халата, хотя Дин почему-то ожидал увидеть его. На нем белая рубашка, синий галстук под цвет глаз, темно-синий пиджак, подчеркивающий его плечи, и черные брюки, слегка зауженные к низу. Это не выглядит странно или глупо. Он выглядит… как человек, одетый в классическом стиле. Но очень и очень сексуальном классическом стиле. Как бы Дину ни не нравились вся эта затея с психиатром и сам Новак, не отметить его холодную притягательность — невозможно. — Итак, Дин… — начинает мистер Новак, но Винчестер его перебивает. — У вас всегда такие волосы? — спрашивает он. — Что? — Новак слегка хмурится, но это единственное, что изменилось в его лице. — Ваши волосы. Они растрепаны, — отвечает Дин. Он не понимает, почему мужчину удивляет этот вопрос. Хотя, если бы Дин не был бы Дином, он бы и не заметил легкого удивления, промелькнувшего в этих незначительных трех буквах. — Ты считаешь это уместным в данной ситуации? — мужчина слегка поднимает одну бровь. — Даже не знаю. Я понятия не имею, зачем я здесь нахожусь. — О, даже так? Я могу объяснить тебе. Я постараюсь, — говорит Новак. Дина немного пугает эта холодность в голосе психиатра. Винчестеру раньше не доводилось с такими общаться, и он не может сказать: все они такие или же этот Новак исключение? — Смотри на все это с положительной стороны, — начинает Новак. — Ты здесь не потому, что ты псих, а потому, что ты… — А кто же я тогда? — перебивает Дин. – Кто, если не психи, попадают к психиатрам? Я вполне здоров — это я и без вас знаю. Новак слегка щурится, вглядываясь в Дина, словно пытаясь этим взглядом заглянуть внутрь парня, понять его. Что ж, у него все равно ничего не выйдет. Пусть и дальше так смотрит. — Если бы ты был полностью здоров, то попал бы ты сюда? — это скорее риторический вопрос. Наверное, нет. Дин, если честно, не уверен. — Это могла быть чья-то ошибка, — предполагает Дин. — И чья же? — Родителей? Врачей? Чья угодно. — То есть ты считаешь, что ты абсолютно ни при чем здесь? — мистер Новак все такой же невозмутимый. Дину действительно не по себе от его поведения. От него словно за километр веяло холодом. Знаете, как будто ему плевать на то, что ты скажешь. Но одновременно с этим ты видишь, что он заинтересован в диалоге. Странное ощущение. — Возможно, — говорит Дин. Он заглядывает в глаза Новаку и старается выдержать его взгляд. Это причиняет дискомфорт. Ощущение, что ты сидишь голый. И тебя видят насквозь. Как будто отсутствует не только одежда, но и граница, которая не позволяет кому угодно увидеть то, какой ты на самом деле. Странное ощущение. Кастиэль молча записывает что-то в блокнот. Винчестер только сейчас видит этот самый блокнот. Откуда он взялся? Почему Дин его не заметил? Странно. За последние 10 минут он слишком часто чувствует что-то странное. — Что еще ты можешь сказать? — спрашивает Новак. — Не знаю. Вы тут психиатр, вам решать, о чем мы будем говорить, — отвечает Дин. — Ты действительно так думаешь? — спрашивает Новак. — Да, мистер Новак. Я так думаю. А разве нет? — Кастиэль, — тихо отвечает он. Не шепотом, но довольно тихо. Так, словно не хочет, чтобы кто-то кроме Дина слышал то, что он говорит. — Что? — не понимает Винчестер. — Мое имя Кастиэль, Дин, — говорит Новак. — Можешь называть меня по имени. И, нет. Тему для разговора выбираю отнюдь не я. Возможно, я подталкиваю тебя к ней, но говорить нам именно на эту тему или же нет — решать тебе. — Мне? — удивляется Дин. — Тебе. — Мне. — Тебе, Дин. — Как мило, — хмыкает он. — Ты так считаешь? — Вам не кажется, что разговор глупый? — Но я же говорил, что темы выбираешь ты. — И в чем же суть лечения? — Дин откидывается на спинку кресла, вглядываясь в лицо Новака. — Дело в том, Дин, что разговоры — важная часть. Ты так не считаешь? Но не пустые разговоры, тут ты прав. — И я буду просто приходить поговорить с вами? — не понимает Дин. — И да, и нет. Как тебе удобнее считать. Дин не совсем понимает, о чем говорит этот Новак, но так, наверное, и должно быть? — В общем, давайте уже ваши эти разговоры. Мне все равно ничего не поможет. — Почему же? — Даже не знаю, — Дин наигранно задумывается. — Может быть, потому, что я здоров? Кастиэль опять щурится. Опять что-то записывает в блокноте. Дин понимает, что Новак не смотрит на записи. — Вы пишете вслепую? — спрашивает Винчестер. — Да, — кивает Кастиэль. — Ладно, Дин. Я должен помочь тебе избавиться от того, чем, по версии твоих родителей, ты болен. — Я весь во внимании. — Как ты думаешь, зачем ты здесь? — Затем, чтобы вы промыли мне мозги? — Как скажешь, — говорит Кастиэль и опять записывает что-то в блокноте. — Сколько вам лет? — спрашивает Дин. — Двадцать семь, — отвечает Кастиэль. Странно, он даже не спросил «зачем тебе это знать» или типа того. Знаете, обычно люди спрашивают или начинают как-то увиливать от ответа, даже если потом решаются сказать. Кастиэль необычный, Дин понял это с первых минут их общения. — И вы уже специалист? — спрашивает Дин, показывая рукой на грамоты. — Как видишь, — говорит Новак и что-то записывает. — Что вы пишете? — Это мои пометки. Они не должны тебя беспокоить. — Но они делают это. — Будь точным, Дин. Пометки ничего не делают с тобой. — Хорошо, мистер Новак. — Я же сказал — Кастиэль. — Хорошо, Кас. — Кас? — Кастиэль удивленно поднимает одну бровь. — А что не так? — Ничего особенного, но немного странно, — спокойно отвечает Кастиэль и делает еще какие-то пометки. Ха, и это говорит человек, страннее которого Дин еще не видел. Странно, видите ли, что Дин его имя сократил. Ну что ж, ему это разрешили, а значит, все уже не очень плохо. Так? — Знаете, я ожидал, что вы будете показывать мне какие-нибудь кляксы, а я должен буду отвечать, что я вижу. — Ты имеешь в виду тест Роршаха? — спрашивает Кастиэль. – Нет, Дин. Я не буду этого делать, если ты, конечно, не захочешь этого. — Не горю желанием, знаете ли. — Хорошо. Итак, Дин. Это было наше знакомство. Ты понимаешь, что оно не значит ничего грандиозного, я просто знакомился с тобой, чтобы в дальнейшем построить какое-либо индивидуальное лечение для тебя… — Я не болен, чтобы меня лечить, — перебивает Дин. — Хорошо, — соглашается Новак. — Назовем это… план общения. Согласен? Дин кивает. Странный этот Кастиэль. Дин так часто перебивает Новака, ведет себя не самым лучшим образом, а он так спокоен. — Так вот, — продолжает Кастиэль, — Сейчас ты свободен. Этих 15 минут мне хватило, чтобы понять, что ты из себя представляешь. Встретимся на следующей неделе. До свидания, Дин. Дин кивает, молча встает и выходит. Да, он ведет себя как не самый вежливый молодой человек. Но он обещал себе, что будет таким. Может быть Новак не выдержит его и родители отстанут со своими «тебе не помешал бы совет профессионала, я имею в виду, сынок, что мы о тебе беспокоимся, а психиатр тебе поможет…». Вздор. Вспомнив все это, Дин отгоняет последние остатки совести. Он не собирается дружить с этим Новаком. Он его потенциальный враг теперь, если уж можно так сказать. Из дневника Дина Винчестера, 26 сентября. Четверг. «Полный бред, в прочем, как я и ожидал. Этот Новак… он странный. Слишком странный. И очень холодный. Но он мне нравится. Я сам не знаю, почему. А еще я не знаю, почему я вообще завел дневник. Хотя постойте, может быть, потому что родители, ввиду своей чрезмерной заботливости, записали меня к гребаному психиатру?! В общем, в следующий четверг я опять его увижу. У меня нет никакого желания видеть его еще раз. Сомневаюсь, что он чем-то мне поможет. Да и не болен я, мать вашу. Почему все убеждены в обратном?»