Theory of love.

Четверг. Опять. Время пролетело как-то уж очень быстро, Дин даже и не заметил. И вот он опять в кресле психиатра, разглядывает его кабинет, который совершенно не изменился. Хотя с чего бы ему меняться? Сейчас, пока Новака нет рядом, Дин углубляется в свои мысли, позволяя себе не отвлекаться на всё, что творится вокруг. Странно это или нет, но Дин заметил, что ему здесь очень удобно сосредотачиваться. Возможно, атмосфера располагающая. И сосредоточиться было на чем. Родители Дина. Из-за того, что папа принял решение записать Дина к психиатру, его мама Мэри не была в восторге. Возможно, поначалу ей самой все это нравилось, но вот буквально вчера Дин слышал, как она ругалась с отцом. Они действительно думают, что он ничего не слышит, или же им на это наплевать? Как бы то ни было, Дин нервничал, потому что боялся, что родители слишком сильно поссорятся. Настолько сильно, что разведутся. Не то чтобы Винчестер сильно волновался из-за постоянных смен жилищ: ну знаете, от папы к маме и наоборот, но он совершенно точно не хотел, чтобы счастливый брак родителей рушился из-за него. За его спиной хлопает дверь, и Дин открывает глаза, возвращаясь к реальности. Он сидел с закрытыми глазами? Странно, он даже не заметил. — Итак, Дин, — Новак садится на свое законное место за столом. — Как ты себя чувствуешь? — Прекрасно, мист… Кастиэль, — Дин натягивает улыбку. Он не собирается говорить о своих проблемах с психиатром. — И для начала могли бы поздороваться. — Не думал, что тебе нужны эти формальности. Ты ведь не по своему желанию сюда приходишь. — Как оказалось, нужны, — говорит Дин, стараясь сохранить такое же непроницаемое лицо, как и у Новака. — Ну что ж, в таком случае, — Кастиэль приподнимается со стула и протягивает Дину руку. — Добрый день, Дин. Дин в некотором замешательстве. Он ведь просто прикалывался. Но все-таки он протягивает руку в ответ. Ладонь Новака холодная. Как будто он только что пришел с холодной улицы. Может, выходил куда? Или болеет чем-нибудь? Мало ли. Его пальцы мягкие на ощупь. Дину нравится. Они длинные, но очень… ровные, изящные. И ногти достаточно ухожены, что не часто можно наблюдать у мужчин. За это трёхсекундное касание Винчестер успевает заметить все это… и почувствовать что-то еще. Он еще не совсем понимает, что конкретно он почувствовал. Странно это. Боже мой, сколько ещё раз он произнесёт в своей голове „странно“? — Итак, как у тебя дела, Дин? — Я все равно не собираюсь с Вами об этом говорить, не старайтесь. — Не доверяешь мне? — Новак слегка поднимает одну бровь. Дин заметил, что Кастиэль часто повторяет этот жест. Ни один мускул на его лице не двигается, кроме этой самой брови. — Никому не доверяю, — отрезает Дин. — И почему же? У тебя имеются на это какие-нибудь причины? — Нет. — Тогда что? — Людям верить нельзя. — Ты правда так думаешь? — Да. Новак что-то записывает. И Дин опять видит блокнот только сейчас. Что за черт? — И даже мне, человеку, которому запрещается разглашать то, о чём мы с тобой беседуем, верить нельзя? — после секундного молчания спрашивает Новак. — Да, — говорит Дин и чуть позже добавляет, — Вам я особенно не доверяю. — Почему же? Со мной что-то не так, или у тебя какие-то психологические травмы, связанные с моей профессией? — Вы мне просто не нравитесь. — Даже так? — холодное спокойствие Новака пугает ничуть не меньше, чем в их первую встречу. Эй, чудак, где твои эмоции? Это странно. — Да. На самом деле Дин врал. Ему понравился Кастиэль. Он сам не до конца понимал, зачем он врет. Может быть, потому, что Новак уж слишком невозмутим, холоден и… отстранен. Винчестеру это не нравится. Он хочет залезть внутрь этого человека и покопаться в его мозгах. Узнать, что у него на уме, что он чувствует и чувствует ли вообще? И Дин будет не Дином, если не узнает все это о своём психиатре. — Скажите, мистер Новак, у вас есть девушка? — спрашивает Дин. Ему просто интересно. На самом деле. — Нет, — спокойно отвечает Кастиэль. Опять. Опять он не спросил стандартное „зачем тебе“, а просто ответил. — Жена? Просто возлюбленная? Что угодно? — Нет, — Новак совершенно не меняется в лице, когда продолжает говорить. — Я категорически отрицаю любовь. Для меня это что-то такое, чего я не испытывал и не горю желанием испытывать. — Почему же? — Ты много читаешь, Дин? — спрашивает Кастиэль. — Что? Причем тут это? — Просто ответь. — Ну, я… да. Мне нравится читать. — И много книг о любви ты прочел? — Достаточно. — Назови мне хотя бы одну, где люди были бы абсолютно счастливы. Где бы их не тревожило что-либо, касающееся объекта симпатий? Где им не было бы больно из-за той же любви? Я не считаю себя обязанным испытывать эти чувства потому, что их испытывают остальные. — Вам двадцать семь, и вы ни разу не влюблялись? — удивляется Дин. — Да. — И Вы девственник? — Да. А вот тут Дин на самом деле ничего не понимает. Что за черт? Почему он так спокоен? Где все эти стандартные вопросы: „зачем тебе“ или „не твое дело“. Ну или „это тебя не касается“. Боже, да что угодно! Этот Новак очень и очень странный. — Все равно я вас не понимаю. — А что непонятного? Все очень просто, я считаю. Возьми хоть Ромео и Джульетту, к примеру. Ну и что? Счастливы они были? — Но… — Дин придумывал аргументы, хотя был уверен, что Новак разобьет их, как фарфор об асфальт. — Но они были счастливы, пока не погибли! Кастиэль сдержанно улыбается и смотрит на свои руки. Дин удивлен, оказывается этот человек умеет улыбаться, пусть даже так. — И стоили эти минуты счастья того, чтобы потом увидеть свою любовь мертвой и умереть самому? — поднимает глаза Новак. Дин открывает рот, но через секунду закрывает. Аргументов нет. — Стоило. Кастиэль издает звук, похожий на хмыканье, но он по-прежнему улыбается одними лишь уголками губ. — Как мило, что ты так думаешь, — говорит он, смотря на Дина снизу вверх. Винчестер хмурится, думая, что ответить надменному психиатру, но понимает, что не знает ничего такого, что Новак не разбил бы в пух и прах своими ответами. — Сменим тему? — предлагает Кастиэль. — Можно, — отвечает Дин, откидываясь на спинку стула. — Ты мне так и не ответил. Как твои дела? — Как будто вас это волнует, — хмыкает парень. — Волнует. Ты мой пациент, Дин. — Не говорите слово „пациент“. Я не болен, чтобы меня лечить. — Хорошо. Так что? Ты мне расскажешь о том, как у тебя дела? Или я напрасно жду? — Напрасно. — И все же? Дин облизывает губы и всматривается в лицо психиатра. Черты лица идеальны. Ни одной морщинки. Интересно, он умеет улыбаться? И если да, то как часто и по какой причине? Что может вызвать его искреннюю улыбку? Дин бы посмотрел на это зрелище. Кастиэль слегка щурится, когда смотрит на него. Это немного нервирует Дина, поэтому он неосознанно чешет кончик носа. Привычка. Новак тут же что-то записывает в блокнот, по-прежнему не отрывая взгляда от Дина. И ведь он не говорит „ну“ или „ты будешь отвечать?“, а просто сидит и ждет. Посмотрим, насколько его хватит. Дин вглядывается мужчине в глаза. Ему очень нравятся его глаза. Их цвет. У зрачка они голубые, а чем дальше от зрачка, тем темнее цвет. Радужка аккуратно очерчена тонкой линией. Знаете, как будто обруч. — Вы носите линзы? — Нет. И опять молчание. Новак совершенно спокоен, не видно, чтобы он был напряжен. А вот Дину немного неуютно сидеть вот так. Но он достигнет своего. Не сдастся. Прошло, кажется, уже 15 минут. А они все сидят и сидят. Новак всё такой же расслабленный. Всё так же смотрит на Дина. Винчестера на самом деле напрягают эти гляделки, но виду он старается не подавать. Всё также неотрывно смотрит на Новака. За эти 15 минут Дин успел отчетливо рассмотреть каждую черточку лица психиатра. И знаете что? Он прекрасен. Дин не понимает, как не заметил этого раньше, но… он очень и очень красив. Самое красивое — это его глаза. Они… глубокие. Без преувеличений. Не розовые сопли и красивые слова, как в каком-нибудь романе, а на самом деле глубокие. Дин просто смотрит в них и пытается расслабиться. Как-то не особо получается. Тишина никогда не была любимым звуком Дина, чего не скажешь о Новаке. — Вам нравится тишина? — спрашивает Дин. Только сейчас, сказав это вслух, он понимает, что говорит шепотом. Странно. — Иногда она бывает полезной, Дин, — отвечает Кастиэль, переводя взгляд куда-то в угол комнаты. — Даже сейчас? — Даже сейчас, — соглашается Новак и добавляет, — если ты, конечно, не созрел поговорить. — Хорошо, — сдается Дин. — И о чем мы должны говорить? — Мы ничего не должны, Дин. — Хорошо, о чем вы хотите поговорить? — А о чем хочешь ты? — Почему вы всегда предоставляете выбор темы мне? — В этом суть лечения. — Я не болен. — Как скажешь. — Так и о чем мы будем говорить? — Мы уже это делаем, не так ли? — Это бессмысленный разговор. — Почему? Именно благодаря ему мы выяснили, что тебе не нравится, когда тебя называют больным… — Потому что я не болен! — перебивает Дин. Сколько раз он должен повторить это? — … и именно благодаря этому диалогу мы нарушили хрупкость тишины. — Вы странный. — Мне часто это говорят. — То есть вы такой же и вне работы? — Возможно. Мне трудно смотреть на себя со стороны. Знаешь, у меня нет зеркала. — Я вам его подарю. На международный женский день, хотите? — ухмыляется Дин. — Я говорю не о таком зеркале, Дин, — Новак пропускает колкость мимо ушей. — Я согласен подарить вам любое зеркало. — Чтобы его подарить, нужно его найти или купить. А купить ты его не сможешь нигде. — Значит найду. — Найти его может лишь сам человек, — спокойно произносит Кастиэль. Мужчина выглядит так, словно он философ лет шестидесяти и знает ответы на все вопросы. Но Винчестер более чем уверен, что все это глупости. Новак лишь притворяется таким, чтобы Дин чувствовал себя странно. Ну, в последней части он не был уверен, а вот в том, что Новак совершенно другой в обычной жизни — он уверен. — Как скажете, док, — хмыкает Дин, всем своим видом показывая, что ему глубоко наплевать на то, что там несет этот псевдофилософ. — Ты ничего не понял, так? — Какой вы догадливый. — Дин. Я врач и психолог, — Новак пристально вглядывается в лицо парня. — Да что вы говорите? — Дин наигранно удивляется. — Это к тому, что я лучше остальных вижу твою показушную ненависть ко всему тому, чем мы здесь занимаемся и о чем разговариваем. — Вы так считаете? — Дин, — Новак немного хмурится. — Что? — У нас осталось 10 минут. — Неужели? — опять наигранно удивляется Винчестер. Все эти 10 минут он не будет серьезным. С чего вдруг он вообще изменил поведение на эти 50 минут? В любом случае, еще 10 минут, и он будет свободен до следующего четверга. — Я могу отпустить тебя раньше. Я прекрасно вижу, что тебе здесь интересно, просто ты не хочешь этого показывать. — Вы ошибаетесь, — Дин встает с кресла. — Как скажешь. Дин хмурится и приоткрывает рот, но тут же его закрывает и быстрым шагом выходит за дверь. — До встречи, Дин, — слышит он за своей спиной. Бесит.

***

Дин заходит домой. Злость, непонятно почему охватившая его в кабинете психиатра, куда-то улетучилась. Он просто устал и хочет спать. На часах всего лишь восемь часов вечера, но он уже готов лечь в кровать и забыться сладким сном. Эти разговоры с Новаком выматывают. Дин и сам не знает почему, ведь они ни о чем таком не говорят. — Дин? Солнышко, ты уже дома? — слышится голос мамы откуда-то с кухни. — Да, мам. Парень снимает ботинки, вешает куртку и идет на кухню. Голод и усталость вызывают в Винчестере раздражительность, что Дину, естественно, не нравится. Особенно если явно предстоит разговор с мамой. Дин не любит хамить маме. — Как дела с мистером Новаком? — осторожно спрашивает она. — Никак. — Чем вы там хоть занимаетесь? — спрашивает она, все так же осторожничая. — Разговариваем. — И все? — И все. — О чем разговариваете? — Обо всем. — Прямо обо всем? — Именно. Мам, я хочу есть и спать. Давай отложим разговоры. — Все-все, молчу. Дин помогает маме с ужином, и они вместе садятся есть. Никто из них не проронил ни слова. Из дневника Дина Винчестера. 3 октября. Четверг. «Этот Новак на самом деле странный. Так, пора использовать другое прилагательное! Пускай будет „загадочный“, „неизвестный“ и „необъяснимый“. И угадай, что мы сегодня делали? Ничего. Разговаривали. А еще мне странно, что я обращаюсь к собственному дневнику на „ты“. Хотя, меня ведь все считают психом. Так почему нет? И сегодня было что-то очень странное. Мы говорили о любви, и я… обычно, я так не реагирую. В смысле, ну не понимают мою точку зрения, ну что сделать. А тут мне почему-то захотелось сделать так, чтобы он понял, что любить нужно. Необходимо. Практически жизненно важно. Я не знаю, почему я на этом зациклен. А еще этот Новак девственник;) (даже я, психопат недорезанный, уже занимался сексом в свои 17) И… Новак красивый. Очень. Мы минут 15 смотрели друг на друга, и я внимательно изучил его внешность. И самое главное — это его холодность. Его глаза такие же холодные, как и он сам. Прямо-таки айсберг. Я слишком часто говорю „холод“, да? Я, наверное, все же болен. Разговариваю с дневником. Как мило»