О, этот новый мир

Беллатрикс потеряла мужа, когда ей было всего тридцать. Она ходила во всем черном, но не по своему усопшему мужу, который не редко осмеливался поднять на нее руку. О своих действиях он вскоре жалел и приходил к ней на коленях и просил прощения, но его не следовало, как впрочем и сожаления в глазах Беллатрикс, когда она пришла домой после похорон и завалилась на диван. Усталость давала о себе знать необузданным желанием налакаться, но она знала, что выпивка мало могла помочь ей сейчас. Гораздо более существенным делом могло бы быть уединение и тихие разговоры с собой, но у нее не было сил на то, чтобы проанализировать собственное состояние и понять, что она не такая уж и холодная женщина, какой хотела казаться. — Ты держишься? — спросила Нарцисса, и Андромеда поддакнула.Они сидели на террасе, в доме Беллатрикс и пили холодный чай, который оставлял неприятное сладкое послевкусие на губах. — Держусь, — отвечала Беллатрикс, кивая. Но она не держалась. Слишком поздно она поняла, что пустой дом не мог сравниться с ее пустым сердцем, которое просто требовало любви. Беллатрикс загадочно ухмылялась на намеки сестер об еще одном замужестве и о своем не таком уж молодом возрасте, но так и не принимала серьезных решений, предпочитая пускать все на самотек и жить сегодняшним днем и ноющим под ребрами желанием быть любимой кем-то. Она выпросила несколько семян у доброй соседки, которая пришла к ней на следующий день и подробно расписала, как ухаживать за ними, и даже помогла ей прорастить несколько. Но забота о неживых растениях мало чем напоминала заботу о человеке, который мог сказать ей спасибо. И сделать что-то еще, что она так отчаянно и трепетно искала. — Драко пошел в школу, — оповестила Нарцисса в один дождливый день, и Беллатрикс на автомате сжала ткань платья в районе живота. — Жаль, что тебе не дано было стать матерью. Тогда они и поссорились. Беллатрикс прогнала Нарциссу вон, а оставшись в одиночестве смогла дать волю горячим слезам тоски и отчаяния. Да, ей было не дано стать матерью, но может быть… — У вас есть мелочь? Беллатрикс устало подняла взгляд от разглядывания фруктов. Перед ней стояла девушка, молодая еще, растрепанная и почти не привлекающая внимания внешностью. Спутанные волосы неброского цвета, старая одежда и порванный шарф — напоминала нищенку, которая просила подаяния. Так и было. — Родителей нет? — спросила Беллатрикс лишь из вежливости, уже протягивая руку к кошельку, что спрятан в кармане ее пальто. — Как звать? — Вам какая разница? — воинственно ответила та, вздернув нос, и Беллатрикс усмехнулась, бросая горсть в протянутую руку. — Я сирота. И потом она снова встретила ее на рынке, когда покупала мясо и активно спорила, что оно не заявленной свежести, и что цвет свинины ее не устраивает. Девчонка прошвырнулась рядом с ней, но сначала взгляд Беллатрикс не смог ее различить. Это случилось немногим позже, когда возмущенные мужские крики раздались где-то близко. Она подняла голову, щурясь и с удивлением смотря, как нищенка устремилась прямо к ней, на ходу цепляя нескольких людей, от чего тех опасно повело в сторону. Беллатрикс выпрямилась, ловко схватив ее за руку: пыхтения и попытки вырваться ничем не увенчались, и Беллатрикс отпраздновала небольшую победу, где она была заведомо победителем. — Стой, — спокойно сказала Беллатрикс, и ей вторил громкий оклик где-то рядом. Девчонка смотрела на нее большими глазищами, испуганно и почти в панике вырываясь. Беллатрикс четко видела эту грань, когда дикое животное готово оторвать себе конечность, лишь бы вырваться из капкана и убежать подальше: знала и понимала. Практически не соображая, она сильнее вцепилась в бледную руку, оттаскивая ее в сторону столпившихся лавочек, палаток и людей, и уже там умудрилась затеряться. — Спасибо, — сказала Гермиона. Девочку звали Гермиона Грейнджер. Теперь Беллатрикс могла лучше рассмотреть ее без лишних глаз. На вид ей можно было дать семнадцать, но она знала, что сироты рано взрослели и внешние изменения с точностью копировали изменения внутренние. Вполне возможно Гермионе было всего четырнадцать. А Беллатрикс тридцать два года, а в груди — разбитое сердце.