Евангелие

g o d — SΛUDΛDƩ John Murphy — Don Abandons Alice

И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму — делать непотребства, так что они исполнены всякой неправды, блуда, лукавства, корыстолюбия, злобы. Исполнены зависти, убийства, распрей, обмана, злонравия, злоречивы, клеветники, богоненавистники, обидчики, самохвалы, горды, изобретательны на зло, непослушны родителям, безрассудны, вероломны, нелюбовны, непримиримы, немилостивы. Рим.1,28–31

Гермиона Грейнджер стоит чуть позади своего отца, глядя куда-то в сторону совершенно отсутствующим взглядом. Отсутствующим до такой степени, что кажется, будто отсутствует и её сознание или ей запрещено проявлять хотя бы малейший интерес. Кажется, в письме мистер Грейнджер упоминал, что его дочь очень набожна и чтит традиции. Именно так, как и положено дочке священника. Беллатрикс пробегает по ней взглядом, чувствуя внезапную стянутость в теле, словно от невидимых пут. На вид ей чуть больше двадцати. Ничего в ней нет примечательного, вся в белом: с белыми плечами, охваченными белым кружевом. Вся в белом, а на деле серая, как церковная мышь или как иссохшая галька, выгоревшая на солнце. И даже пахнет от неё будто бы солью и тиной, но стоит она слишком далеко, чтобы даже ветер мог донести до Беллатрикс её запах. Сама девушка передёргивает плечами, будто почувствовав холодный взгляд, но по-прежнему смотрит куда-то в сторону. Ветер треплет её волосы, а солнце обрамляет силуэт, и кажется, что она сияет подобно ангелу. Блэк подавляет желание закатить глаза. В конечном итоге, она сама предложила Грейнджерам пожить в её поместье, пока для них реконструируют старый особняк Лестрейджей. — Ваши комнаты уже готовы, — говорит Беллатрикс, снисходительно улыбаясь, когда священник пожимает её ладонь с некоторой долей брезгливости, будто касается чего-то неприятного, грязного. Должно быть, ему уже рассказали всевозможные сплетни о ней, и он опасается, как бы дочурка не попала под дурное влияние. Но выбор у него невелик, как и у всех остальных. Город и приход зависят от милости Беллатрикс Блэк. От её денег, бесконечных пожертвований. Когда им нужна реконструкция церкви или новое оборудование в больницу, когда им нужна детская площадка или торговый центр, они идут к ней, и она редко отказывает. Потому даже если все эти слухи о распутстве вдовы Блэк — правда, то ни один из горожан не скажет ей об этом в глаза. — Благословенно жилище ваше, — произносит Грейнджер, на мгновение склонив голову. В его карих глазах, обрамленных лучиками морщин, светится вся добродетель Господня. И Беллатрикс снова едва не закатывает глаза. Гермиона молчаливо следует за отцом, не смея поднять глаза выше собственной юбки. От неё веет холодом и скукой, Беллатрикс чувствует это даже спиной. А ещё чувствует раздражение, потому что, как она и думала, Гермиона Грейнджер не стоит ни толики внимания. Махнув рукой улыбающейся экономке, она проходит в дом, где уже собрался весь штат прислуги. — Молли, представь нашим гостям слуг, а потом проводи их к комнатам, — Беллатрикс снова бросает косой взгляд на дочку священника, испытывая на этот раз нечто похожее на жалость, вперемешку с той же пресной скукой. Девочка не знает жизни, девочка ничего не знает. Жалкая и запуганная авторитетом собственного отца. Таких матери прижимают к груди, говоря, что они слишком хороши для этого мира. — Мне нужно написать пару благодарственных писем, потому вынуждена оставить вас, — добавляет она, чувствуя, как странное разочарование накрывает с головой. — Я спущусь к обеду. Чувствуйте себя как дома, — добавляет она с лёгкой улыбкой. А затем удаляется. Ни к обеду, ни к ужину Беллатрикс, сославшись на головную боль, не спускается. Вечер она проводит за чтением бесполезной книги, откуда не может понять ни строки, потому что ей никак не удаётся сосредоточиться. Жара накатывает волнами, поглощая пространство и выступая на коже испариной. Беллатрикс возвращается мыслями к священнику и его дочери, пытаясь представить, каково жить их жизнью. Из-за этого в груди становится тесно и тяжело дышать. Добродетель и невинность всегда казались ей чем-то сковывающим, сдерживающим движение, замедляющим дыхание. Безысходность, исходящая от этих слов, действует удушающе и теперь. Зачем отказываться от удовольствий, которыми полна жизнь, что такого есть в презрении, что мужчина предпочёл его наслаждениям и полноте чувств, и вырастил дочь как сосуд для бесполезных молитв? Она откладывает книгу и поднимается с постели. У окна прохладнее, и Беллатрикс стремится к этой неожиданной свежести, подставляя лицо лёгкому ветерку, проникающему сквозь распахнутое окно. Её взгляд падает на тонкую фигуру в белом, медленно бредущую по саду и задерживающуюся у каждого цветущего куста. Прямая спина, открытые плечи, волосы, пружинящие от каждого движения, Гермиона Грейнджер само воплощение невинности и чистоты, а вместе с тем предсказуемая и ограниченная. Беллатрикс видела таких, и знает задолго до того, как это происходит, что она остановится снова и сорвёт белый цветок с шаровидными соцветиями — бузину. Гермиона осторожно вставляет тонкий стебелёк в волосы и оборачивается к дому, а на её лице играет улыбка. В саду Гермиона смотрится нелепо, как болезненный сорняк среди цветов. С этой блаженной, стерильной улыбкой. Беллатрикс презрительно кривится и отходит от окна, не замечая взгляд, устремлённый прямо на её окно, скрытое колышущимся занавесом. Ночью Беллатрикс не может уснуть, в основном не понимая, жарко ей или холодно. Мысль о чужих людях в доме привычна, и не вызывает дискомфорта. Еще когда Рудольфус был жив, у них постоянно кто-нибудь гостил. И всё же есть нечто цепляющее в присутствии священника и его дочери. Какая-то едва уловимая сладкая нота предвкушения, несмотря на всю скуку, которая бросается в глаза прежде всего. Беллатрикс отчаянно хочется выпить чего-нибудь крепкого, но бар в спальне пуст, а она снова забыла сказать об этом Молли. Потому, недолго думая, Беллатрикс спускается вниз, в кухню, где, к собственному удивлению, находит неожиданную гостью. Гермиона, пришедшая с кувшином, чтобы наполнить его водой, вздрагивает от внезапности, с которой перед ней появляется хозяйка дома, но все же совершенно спокойно продолжает делать то, зачем пришла. На ней тонкая ночная сорочка, скрывающая всё тело, несмотря на то, что ткань выглядит полупрозрачной. И что-то наподобие тёплой, но лёгкой накидки, не то платок, не то шаль. Гермиона не поднимает глаз на стоящую у столешницы Беллатрикс, которая уже налила себе виски, но на её губах появляется мягкая, покорная улыбка. — Доброй ночи, — говорит она, и следом за кувшином наполняет стакан, чтобы выпить его тут же. Прямо на глазах Беллатрикс, которая с интересом и против воли наблюдает за каждым её движением. Молча, покачивая стакан и заставляя жидкость плескаться. — Бузина вам к лицу, — говорит она неожиданно, возможно желая смутить или добиться хотя бы какой-то реакции, сбить слой этой белёсой серости с её плеч. Гермиона застывает, и в этот момент лёгкая накидка соскальзывает с её плеч. Она выжидающе смотрит на неё, словно та должна вернуться обратно сама. По всему дому распахнуты окна, и сквозняк хозяйничает в комнатах, мягкая ткань на полу шевелится в полумраке, Беллатрикс подходит к ней, опускается и поддевает пальцами, чтобы самой накинуть её на плечи Гермионы, которая даже теперь не смотрит на неё, будто это преступление. — Спасибо, — тихо отвечает Гермиона, обхватывая края накидки и сжимая их пальцами. Они стоят близко друг к другу, и Беллатрикс насмешливо ждёт, когда Гермиона отступит. Ей нравится то, что она даже не замечает этой насмешки, словно такого понятия не существует в мирке Гермионы Грейнджер. Беллатрикс и сама не понимает, почему её так цепляет эта серость, стелющаяся следом за дочерью священника. Но в этом сквозит что-то такое отвратительное, вызывающее, что-то неправильное и неестественное. Приторная добродетель, оскорбительная чистота. Хочется согнать её, поколебать безупречную гладь, пустить круги. А может, Беллатрикс до оскомины скучно, и потому она хочет увидеть что-нибудь живое на лице этой девочки. Ведь она и впрямь девочка в этом белом саване с белыми цветами и белыми руками. От неё пахнет цитрусом — апельсиновый цвет и розовый перец, странное сочетание, болезненное и пыльное, и вся она переливается аккордами запахов, подчас диковинных, Беллатрикс так хорошо, так остро чувствует её. Чувствует лёгкие сливовые ноты, тонкий шлейф горящего дерева, немного кожи, немного пыли и много мяты. От неожиданной силы этого запаха, накатившего как вспенившаяся волна, дыхание Беллатрикс становится громким и тяжёлым, а Гермиона всё стоит, прижимая к себе кувшин с водой. Может, она ждёт разрешения, чтобы уйти, может, она просто обратилась в соляной столб. — Увидимся во время службы, — вдруг подаёт голос она и стремительно уходит, оставляя в воздухе свой запах и укор. Она призывает к святости. День проходит в суете, приходится уделить много времени рабочим, которые занимаются строительством фонтана в саду. А вечер приносит свежесть и томление. Беллатрикс отправляется в церковь пешком. Её провожают удивлёнными взглядами и шёпотом, но ей нравится, пусть говорят. В отблесках умирающего солнца великолепное здание церкви кажется неземным. Высокие шпили, кладка из красного кирпича, невероятные витражи, от вида захватывает дух даже у тех, кто никогда не имел веры. Внутри уже многолюдно, новый священник вызывает интерес и любопытство у всех, даже у тех, кто предпочитает проводить воскресные вечера совсем иначе. Беллатрикс привычно садится на скамью сбоку, откуда прекрасно видно каждого присутствующего. Смотреть на неё они почему-то никогда не решаются, предпочитая делать вид, что её здесь и вовсе нет. А при столкновении расплываться в удивлённых улыбках, будто только заметили её присутствие. Потому тяжёлый и насмешливый взгляд карих глаз блуждает по просветлённым во время проповеди лицам, словно они все только узрели истину. Ну или Бога. Ей всегда сложно определиться. Собственная вера колеблется где-то между отметкой «полное неверие» и полунасмешливым, полубоязненным «я попаду в ад за все свои дела». Но пока есть время, Беллатрикс предпочитает развлекаться как пожелает душа. Вечерняя служба почти подходит к концу, красноватое зарево — зарево цвета мёда и поздних яблок, заливает витражи, играя бликами на всём, к чему может дотянуться. Оранжевый свет в тот же момент, что и взгляд Беллатрикс, падает на дочь священника, сидящую в третьем ряду и опустившую глаза, словно собственные колени ей куда интереснее, чем заунывные речи отца. Это почему-то смущает Беллатрикс, будто происходит совсем не то, чего она ожидала. Гермиона снова в белом, а кожа от лучей, проходящих через цветное стекло, сияет золотом. У Беллатрикс почему-то становится тесно в груди, словно от предчувствия чего-то неизбежного. Может, потому что она видит её впервые, действительно видит. И то, что открывается её взору: белые плечи, внезапно открытые и беззащитные, гладкие, как галька на морском берегу, тонкая шея с едва выдающимися жилами, ключицы, уходящие куда-то под белую ткань и оттого кажущиеся бесконечными. Мерно вздымающаяся грудная клетка, волосы, рассыпанные по плечам, хотя и собранные сверху, — всё это заставляет Беллатрикс почувствовать нечто новое, как будто она и впрямь видит ангела. Всё сокрытое в ней ещё не обнажено, но выглядит она так, будто ждёт разоблачения, ждёт, когда снимут завесу и покажется суть. И теперь тот самый момент, когда знаешь, что там что-то есть, но ещё не знаешь, что именно. Запах ладана и цветочно-медового воска сгущается, придавая всему вокруг флёр томления и чего-то божественного, отзывающегося на всё человеческое. Словно почувствовав пристальный взгляд, Гермиона поднимает глаза, и происходит нечто поразительное, как раскол посреди пространства, в воздухе, наполненном ладаном. То, как она смотрит, выбивает из груди воздух. Её взгляд наполнен чем-то жгучим, расплавленным, как воск церковной свечи. Он обволакивает, Беллатрикс на мгновение кажется, будто она смотрит в лицо безжалостному демону, жадно оскалившему пасть. Скорлупа треснула и явила сердцевину, настоящую суть. Грязь и порок, грязь и порок — вот что она чувствует внутри из-за этого взгляда. Будто он поражающий снаряд. Вся серая добродетель обугливается, сползает рваными комками, в её облике ничего не меняется, до тех пор, пока она не смотрит в глаза. Пока не выдаёт своей натуры, пока не даёт заглянуть в её отверстую грудную клетку, чтобы не увидеть там ни сердца, ни души — только сияющую бездну порока. Один только взгляд, её выдал взгляд, потому она и прячет его, до той поры, пока не приходит время обнажаться. Беллатрикс чувствует, как сердце колотится где-то в горле, ладони потеют, а грудь наполняется пугающим чувством предвкушения, любопытством, от которого кружится голова, пока на фоне поют о Сыне Божьем и о чистоте души. А на лице Гермионы на мгновение появляется улыбка, улыбка удовлетворения от свершившегося что должно, от того, что теперь тот, кто должен был узнать — осведомлён. И горечь чужого порока вскоре заиграет всеми цветами. Ведь всё в Гермионе вызывает у Беллатрикс страшную, чудовищную жажду, так хочется владеть сокровищами или эликсиром бессмертия, так одно мгновение пробудило неистовство. И теперь раскаленное добела, до слюдяных нитей, желание прошивает каждую пору кожи, каждую частицу внутренностей. Беллатрикс неотрывно следит за ней до самого причастия. Каждое движение Гермионы кажется теперь иным, и в то же время ничто не выдаёт того, что могли бы выдать её глаза. Люди получают причастие и отходят, Гермиона же ждёт своей очереди, плавно перемещаясь всё ближе. И как покорное дитя с полуопущенной головой, она подходит к святому отцу, своему отцу, и тот кладёт ей гостию на язык. Для Беллатрикс всё кажется замедленным в этот момент. Она видит, что Гермиона раскрывает рот, и в этом улавливается какая-то жадность, словно разверзается пасть чудовища, ждущего подношений. То, как она вытягивает язык, точно зная, чей взгляд лежит на ней, то, как она принимает возложенную плоть христову перед десятками святых ликов, заставляет Беллатрикс сжимать ладони в лихорадочном чувстве, растёкшемся по всему телу. Это святотатство, отверженное святотатство, которое дочь священника обнажает перед Беллатрикс. Она знает, что Беллатрикс смотрит, она хочет, чтобы Беллатрикс смотрела. Вино окропляет губы Гермионы, и несколько капель падает на белый подбородок, когда она оборачивается, сталкиваясь со взглядом тёмно-карих, почти чёрных глаз. Долю секунды они знают, что разделяют в это мгновение, долю секунды они говорят друг с другом, не размыкая губ, а после Гермиона отводит глаза, превращаясь в ту самую кроткую добродетель, и Беллатрикс едва не задыхается от нахлынувшего желания, старого и жалящего. Она стоит у распятья и истекает похотью. Оказавшись на улице, Беллатрикс радуется тому, что отказалась брать машину. Пешая прогулка должна помочь прийти в себя. В конечном итоге то, что она видела, может оказаться всего лишь странной игрой её воображения. Она слишком давно не испытывала волнующих сердце и плоть чувств. Гермиона Грейнджер не просто запретный плод, она то, что должно остаться под замками и печатями. Домой Беллатрикс добирается, когда уже горят фонари и зажигаются первые звёзды. В особняке её ждут Грейнджеры и попечители совета. Воскресные ужины стали редкостью, но сегодняшний вечер она планировала ещё задолго до приезда священника и его дочери. В столовой уже накрыт стол, и Беллатрикс обещает гостям спуститься через несколько минут. Она быстро освежается в ванной комнате, переодевается и забирает волосы в высокий хвост, перевязывая атласной лентой. На людей за столом Беллатрикс не обращает внимания, они все сливаются в общую массу, лишь изредка она что-то говорит на автомате. Её интересует Гермиона, сидящая рядом. Она не смотрит на Беллатрикс, будто её и вовсе нет здесь, но всё её внимание, Беллатрикс чувствует это, сосредоточено на ней. Это ощущается так отчётливо, как дух грозы, зависший в воздухе. И пространство делится на два мира. Один тот, в котором суетятся и говорят мужчины и женщины, приглашённые на ужин, важные и увлечённые своими потребностями, мирскими делами, которые оплачивает Беллатрикс. Скучный, приземлённый мирок, в котором главенствует порядочность, выпяченная наперёд, будто сейчас восемнадцатый век со всеми его законами и порядками. И тот, другой, что заполнен запахом порочного тления, томления, будто залитый душистой смолой. От него горячо в груди и между бёдер. За всё время, что Грейнджеры здесь живут, Гермиона едва обмолвилась с хозяйкой дома и парой слов. Но её взгляд, её глаза, показали, что слова ничего не значат. Посреди оживлённого разговора Беллатрикс слышит, как со звонким звуком что-то падает на пол. Никто не обращает внимания, как тонкие пальцы обхватывают край стола, как фаланги пальцев белеют от прикладываемой силы, когда Гермиона отодвигается от стола. Медленно и как-то фатально, она, глядя в глаза Беллатрикс, опускается сначала на колени, а потом исчезает под длинной скатертью. И почти в то же мгновение Беллатрикс едва не выпускает бокал из рук. На внутренней стороне колена, сбоку, она чувствует обжигающее и мягкое прикосновение. Сердце в момент разбухает от тяжести и бьёт с такой силой, что становится страшно, что оно выломает рёбра. Беллатрикс чуть слышно выдыхает, обхватывая бокал пальцами крепче, в то время как влажный, горячий рот прижимается к её коже, а затем она чувствует и язык. Беллатрикс смотрит на окружающих, которые не имеют понятия, что происходит под столом, что внутри неё точно так же горячо и влажно. Священник улыбается и говорит о новом приходе, в то время как его дочь лижет ей колено. Но длится это всего несколько мгновений. Гермиона выбирается из-под стола, держа в руке нож, на Беллатрикс она не смотрит. Её волосы сбились на бок, придавая её лицу странной мягкости, которая резко контрастирует с тем, что испытывает в этот момент Беллатрикс. Всё это правда, чёртова девчонка играет с ней, играет со всеми ними. Она не поднимает глаз, чтобы никто не уличил в ней блудницы, не увидел её похоти, той сокрушительной силы, ради которой люди шествуют в ад. Беллатрикс видит это лишь потому что Гермиона хочет, чтобы она видела. Потому и действует так же, бросается, как змея. И Беллатрикс нравится. Нравится чувство плавления, нравится новое, живое желание, тяжелеющее в чреве. Она течет так сильно, сидя за столом со священником и его дочерью, чья дерзость куда сильнее дьявольской. Гермиона проводит языком по губам, языком, на который ещё недавно было возложено тело Христа и кровь Христа, в мыслях Беллатрикс жадно ловит его своими губами и втягивает в рот. В действительности же она будет ждать того, что сделает Гермиона следом. Когда гости уходят и комнаты пустеют, Беллатрикс спускается в библиотеку, где находит Гермиону. Та не подаёт вида, что её хоть как-то волнует присутствие Блэк. Она листает книгу в старом переплёте и внимательно, с каким-то странным удовольствием рассматривает страницы. — Единственная вина этих женщин заключалась в том, что они были блудницами, — говорит она, и голос её звучит иначе, чем до сих пор. Сильный и плотный, её голос сливается с оранжевым, почти кленовым светом, исходящим от камина. Только теперь Беллатрикс замечает, что она держит в руках книгу о судах над салемскими ведьмами. Насмешливое выражение её лица говорит о том, что она презирает написанное. — Разве дочери священника положено читать такие книги? —  низким, почти бархатным голосом спрашивает Беллатрикс. Гермиона выгибает бровь, окидывая женщину взглядом, от которого у Беллатрикс вспыхивает плотное, заполняющее чем-то вязким чувство внизу живота. — Я делала много вещей, которые не положено делать дочери священника, — отзывается она спокойно, почти умиротворенно, будто её не трогает ни растущее напряжение, ни красота стоящей напротив неё женщины. А затем её взгляд падает куда-то вниз, и Беллатрикс прослеживает его, глядя туда же. Они обе смотрят на расстёгнутую пряжку на левой туфле, словно это единственное, что способно привлечь их внимание. Гермиона закрывает книгу нарочито спокойно. Поводит плечом, словно в попытке сбить чьё-то прикосновение, откладывает книгу и направляется к Беллатрикс, теперь смотрящей на неё с опасливым и в то же время предвкушающим трепетом. Она приближается ровным шагом, уверенно, и кажется, что внутри неё действует такая сила, от которой даже доски пола грозят прогнуться. Сейчас произойдёт что-то неправильное, сокрушительное, отчего нельзя будет избавиться или забыть, и воспоминания об этом будут преследовать во снах, разгорячённых и диких. Гермиона подходит ближе и, на мгновение застыв напротив глаз Беллатрикс, медленно опускается перед ней на колени, всё так же не разрывая зрительного контакта. Из приоткрытых губ Беллатрикс вырывается кроткий выдох, её грудная клетка вздымается всё тяжелее, и она едва сдерживает стон, когда Гермиона обхватывает её лодыжку пальцами. Находит пряжку и застёгивает её. Беллатрикс сглатывает, чувствуя гулкое биение собственного сердца так, будто оно колотится прямо в горле. Гермиона переводит взгляд на выступающие из-под юбки колени, на гладкую кожу, а затем снова поднимает голову, чтобы посмотреть Беллатрикс в глаза. Руки её скользят выше, обхватывая под коленом, гладя подушечками пальцев с обратной стороны. Её движения мучительно медленны и в то же время дерзки, Беллатрикс замирает, внизу живота становится тесно, туго, словно от разбухших цветков, напитавшихся водой. Это приносит так много сладости и боли, что ей хочется отшвырнуть Гермиону, опрокинуть её на пол, чтобы увидеть её растоптанной и больше никогда не испытывать таких чувств. Но она стоит, тяжело дыша и позволяя тёплым рукам подниматься выше, пока их взгляды скрещены, пока они говорят друг с другом, не произнося ни звука. Тишина тяжелеет, пронизанная их дыханием и едва слышным шелестящим звуком, с каким ладони Гермионы гладят внутреннюю сторону бедра Беллатрикс, погружаясь в тепло, скопившееся под юбкой. Гермиона склоняется так, что сверху Беллатрикс кажется, будто её голова уже находится между её колен, в то время как Грейнджер заставляет её опустить одну ногу ей на бедро. Сама она практически сидит на полу, поглаживая всё выше, но так и не добираясь до сочащейся сердцевины. Гермиона резко задирает юбку ещё выше, заставляя Беллатрикс дёрнуться, и прижимается влажным, раскаленным ртом выше колена, ко внутренней стороне бедра, где кожа более тонкая и чувствительная. Она несколько раз проводит горячим языком по прямой линии, словно пытаясь вогнать его под кожу. Ещё немного и Беллатрикс стечёт к этому языку сама. Она запрокидывает голову, сжимая кулаки, чтобы не прикоснуться к ней, потому что иначе она не даст Гермионе остановиться, и они займутся сексом прямо здесь, на полу, в комнате, куда в любой момент может войти её отец. И в глубине души она жаждет именно этого, чтобы Гермиона продолжила, чтобы она рискнула. Ведь у неё руки блудницы и рот блудницы, и Беллатрикс не придётся винить себя в том, что она не пыталась остановиться. Но Гермиона отстраняется, с блестящими от влаги и желания глазами, с блестящими от слюны губами. А на лестнице слышатся шаги, и Беллатрикс поспешно опускает юбку. — Вытри рот, — говорит она охрипшим, жёстким голосом, оставляя Гермиону сидеть на полу и ухмыляться. Чёртова шлюха, чёртова святая! Беллатрикс уходит, сжимая кулаки от скручивающего желания вернуться в библиотеку и позволить проклятой девчонке развести ей ноги, а после стереть с неё свои следы собственным языком. Но она уходит, стремительно и упрямо. Чтобы вернуться позже.