Евангелие

Woodkid — Carol N°1 Reza Safinia, Nothing But Thieves — In My Head Беллатрикс замечает, что становится темнее: солнце, едва выглядывавшее из-за тяжёлых туч, перестаёт появляться, и свет оказывается приглушённым, будто пойманным в ловушку. А серость, окутывающая всё вокруг, наращивает плотность. Быть грозе. Ветер усиливается, удушливый запах сирени, исходящий от её собеседницы, разбавляет нахлынувшая озоновая свежесть, и на мгновение Беллатрикс испытывает облегчение. Но когда её взгляд падает на девушку, стоящую посреди улицы так, будто она застыла там десятилетия назад, обратившись в соляной столб, сердце Беллатрикс разрывается жаром, распространяя волна за волной озноб по всему телу. Вокруг Гермионы Грейнджер свет преломляется ещё сильнее, искрится и наливается тенью, хотя Беллатрикс теперь могла бы поклясться, что тьма следует за ней по пятам и искажает окружающий мир беспрерывно. Платье на ней святотатственно белое, скрывающее ноги до самых щиколоток, аккуратный вырез открывает взору лишь начало ключиц, расходящихся от впадинки внизу шеи. Тёмные волосы блестят в локонах, уложенных на левое плечо. Гермиона смотрит куда-то вверх исподлобья, хмурясь и в то же время будто презревая то, что видит. Следуя за её взглядом, Беллатрикс понимает, что смотрит Гермиона на церковный шпиль, увенчанный крестом. Кажется, её тяжёлый взгляд способен склонить его и сбросить вниз на головы прихожан, стремящихся оказаться под сводом церкви как можно скорее, чтобы укрыться от дождя. Беллатрикс запоздало понимает, что крепко сжимает ткань юбки своего платья, едва не задирая его вверх. Ветер, надрывно вздымающий листву, несёт её по асфальту и бросает Гермионе под ноги, но та стоит неподвижно, не стремясь переступить через эти сухие вихри. Видел бы её отец. Величественную и противоестественную в лике своём, такой, как видит её сейчас Беллатрикс. Видел бы священник, каким становится её взгляд, когда она переводит его на Беллатрикс — маленькая безбожная тень, роковое отречение. Беллатрикс едва не сбрасывает с губ тяжёлый стон, от которого содрогнулись бы стены церкви. Гермиона же победоносно улыбается ей, продолжая стоять на том же месте. Беллатрикс кажется, будто внутри ворочаются змеи, холодные и скользкие, в то время как сама она беспощадно раскалена. Падают первые капли дождя, и собеседница, имя которой Беллатрикс теперь даже не может вспомнить, торопится в безопасность церковного нефа. Улица, опустевшая и тихая, застывает в моменте, когда Беллатрикс не смеет сдвинуться с места, испытывая все пути распада и бесконечного цикла вожделения. Капли дождя падают на лицо Гермионы, катятся по белой коже, будто по мраморной глади, и Гермиона разводит руки, как снятая с распятья или только приготовившаяся к нему. В этот миг она походит на статую Богородицы, и Беллатрикс готова преклонить колени. Всё былое ночное вспыхивает в ней, и рой ощущений множится, тянет и вплавляется под кожу. Когда небо разрывает от грома, она наконец находит в себе силы отступить в святую обитель в надежде, что под сводом церкви станет легче и жар утихнет. Беллатрикс чувствует себя выжатой, обесточенным сосудом, жаждущим наполниться вновь. Такая сила воздействия пугает даже её. С искушением бороться трудно, но ещё труднее, когда приходится бороться и с самой собой. Словно вор Беллатрикс крадётся позади прихожан, надеясь скрыться в тени дальнего угла. Никто не обращает на неё внимания, никто не следит за тенью, скользнувшей следом за ней. Витражи заливает дождём, слышен треск горящих свечей, запах ладана мешается со всё ещё не выветрившимся запахом краски и свежего выпиленного дерева. Священник вещает о власти Божьей, а Беллатрикс думает о власти, которой наделена его дочь. О том, как легко она способна подчинять своей воле и пленять, но Беллатрикс не из тех, кто легко бросается в омут очертя голову. Ей нравится думать, что она принадлежит самой себе и никто не способен поколебать её волю, даже если этот кто-то столь искусен и манящ. Беллатрикс ненавидит терять контроль больше всего на свете, а потому больше не позволит девчонке думать, будто она способна на что-то повлиять. Уверенность принятого решения почти сразу даёт трещину и колеблется, как тонкая травинка на ветру, когда Беллатрикс чувствует эту губительную и разящую близость. Её снова пронзает жар, в то время как внешняя оболочка захвачена сверхъестественной мерзлотой. Гермиона, почти насквозь вымокшая, становится рядом и совершенно точно не смотрит в её сторону. Маленький злобный демон, притаившийся в человеческом обличии, она вторит проповеди, произносимой её отцом, и Беллатрикс кажется, что вместо молитвы она слышит змеиное шипение. Ей хочется коснуться этого рта, накрыть его ладонью и держать, пока не смолкнет последнее эхо, сердце бьётся и едва не разрывается от лёгкого, едва различимого прикосновения холодного мизинца к ребру её ладони. Когда прихожане осеняют себя крестом и сильнее становятся запахи ладана и елея, Гермиона приближается и чуть заходит ей за спину. — Не могу забыть ощущение, когда ты кончаешь, — шепчет Гермиона, и голос её змеей свивается кольцами вокруг шеи Беллатрикс и падает ниже, внутрь. — Я не знаю ничего слаще ощущения, когда твоя мягкость превращается в тугую, вбирающую глубину, и тянет из меня, черпает и множится. Когда ты течёшь мне в ладонь, но наполняешь моё чрево. Беллатрикс едва на задыхается — так глубоко вбирает воздух. Она подавляет желание схватить Гермиону. Они стоят, по-прежнему едва соприкасаясь, но ощущается это ещё острее, чем если бы это были толчки внутри Беллатрикс, сильнее разрывающихся звёзд в её утробе. Святые взирают на неё. Когда приходит время причастия, Беллатрикс становится в конце очереди, пропуская Гермиону вперёд и стараясь не смотреть на выступающие под мокрым платьем лопатки. Мерзавка несколько раз поворачивает голову вбок, склоняя подбородок к плечу, и Беллатрикс замечает её улыбку. На неё Гермиона не смотрит, однако, как и в прошлый раз, получив гостию на язык, разворачивается к ней на мгновение. И Беллатрикс смотрит на неё, думая о плоти Иисуса, прижатой её языком к нёбу. И о том, как сорвала бы её своим языком, жадно и бесстыдно. Грудная клетка заходится в рваном дыхании. Отче обеспокоенно смотрит на неё, но отче слеп, потому его беспокойство немедленно рассеивается, стоит Беллатрикс склонить голову и кротко опустить взгляд истинной послушницы в пол. А где-то поблизости его дочь, свергающая богов. Его дочь, наполненная соком скверны. Дочь священника, которую Беллатрикс хочет больше всего на свете. Вернувшись домой, Беллатрикс просит открыть все окна в доме в надежде, что уличная прохлада заполонит комнаты и вынесет жар, растекающийся от неё. Но свежесть, ласкающаяся по полу и подползающая к босым ногам, нисколько не уменьшает огня, охватившего всё существо Беллатрикс. Перед глазами встаёт видение Гермионы, застывшей перед собором, наполненное темнотой и лавой, заставляющее статуи святых мироточить. И хочется содрать с себя кожу от жажды и желания, зудящих под ней, настолько сокрушительное воздействие оказывает эта девочка. В подвале, единственном прибежище одиночества, Беллатрикс открывает бутылку вина, не заботясь о бокалах, пьёт прямо из горла, будто измученный жаждой путник. Пахнет землёй и корнеплодами. У вина осенний вкус: кленовые и древесные ноты, играющие на кончике языка. Она вспоминает вкус поцелуя, разделённого с бесстыжей демоницей, и о том, каким жалящим может быть её язык. После ночи, проведённой в одной постели, Беллатрикс проснулась одна, едва уловив скользнувшее за дверь видение. С лёгкостью призрака, оставляющего лишь холод, Гермиона исчезла поутру. Этого должно было хватить, чтобы утолить желание, но оно лишь возросло и переполняет Беллатрикс, которой претит мысль о такой зависимости. Она клянётся себе, что не допустит повторения. И дело не в том, что Гермиона дочь священника, не в том, что это запредельно, а в том, как легко она срывает цепи и кандалы, заставляя терять контроль. Беллатрикс не из тех, кто поддаётся, она — снимает оковы, разбивает добродетель. А Гермиона слишком явно наслаждается своей победой и слишком уверена в своей силе, чтобы позволить ей приближаться и безнаказанно опалять. Бутылка почти пуста, Беллатрикс сидит среди ящиков и шкафов, пока винное томление затмевает всё остальное и омывает сердце долгожданной прохладой. Ясность снова приобретает значение в сознании, принятое решение не тяготит и, кажется, облегчает жар. Пошатываясь, Беллатрикс встаёт и направляется в дом, оставив пустую бутылку на столе, заваленном старыми бумагами. Пообедав всё так же в одиночестве, она поднимается к себе, чтобы принять ванну и позволить потокам воды унести всё дурное и утомительное. Вечер наступает томно и решительно. Время перетекает из одной ипостаси в другую, Беллатрикс тенью скользит по дому, наполненному тишиной. У рабочих сегодня выходной, так что никакого стука и пыли, только капли дождя и умопомрачительная свежесть. Она останавливается у окна, обратив внимание на то, как, отяжелев от дождя и собранной влаги, цветы в саду опустили головы на тонких стеблях. Закатное солнце, появившись из-за свинцовых туч, бросает золотые нити к земле, опутывая кусты и деревья, вся эта бахрома золотится и сверкает. Беллатрикс делает глубокий вдох и сердце вновь наполняется чем-то горячим, выплавляющим. Она видит её среди мокрой травы и склонённых цветов, в белом, как и утром, и темнеющее золото стекает ей на плечи. Гермиона бродит по саду, наслаждаясь его свежестью, а Беллатрикс думает, что от её шагов должны оставаться выжженные следы. Взгляд чужой Гермиона чувствует и тогда поворачивается, чтобы встретить его и поглотить. Беллатрикс окатывает волной вспененного олова и внутри, и снаружи. В этот раз в её волосах нет цветов, и, глядя на неё, Беллатрикс хочется вдеть ей их в волосы собственными руками. В горле жжёт, и Беллатрикс прикладывает к нему прохладные ладони, обхватывая и удерживая. Гермиона смотрит на неё с вызывающим желанием, походя на зверя, стремящегося обладать и ждущего, способного ждать так долго, чтобы после насладиться жестоким триумфом. Это заводит. Она уязвляет взор, самое её существование несёт глубокое оскорбление губительного свойства. В мыслях звучит внезапное и порочное «Моя девочка», отзывается эхом в сердце и гудит внизу живота, между бёдер. Это сладостное и одновременно горькое, как полынь, «моя девочка» раскаляется и плавится у естества. А затем становится еще горячее сплава. Совершенное существо, выеденное по самой сердцевине пороком. Видение, исполосованное тонкими ветвями трепещущих от поднявшегося ветра деревьев, плотное и заставляющее пространство высекать искры. Беллатрикс смотрит на неё и думает о том, сколько потребуется выдержки, чтобы не просить её танцевать. — Иди сюда, — шепчет одними губами Беллатрикс, — иди ко мне. И она приходит. Гермиона появляется так внезапно, будто материализовавшись. Холодная с улицы и всё же пылкая, она тянется к Беллатрикс, настигает её, и алый рот в бесстыдстве прижимает к губам Беллатрикс, обхватывающей её тонкую фигуру. Платье на ней мокрое от росы и влажного воздуха, она пахнет мокрыми цветами, и целовать её так же сладко, как касаться мокрых розовых бутонов языком. Поцелуй долгий и глубокий, наполненный животной страстью и стремлением обладать немедленно. Непостижимый и распаляющий до полного поглощения огнём. Гермиона заставляет Беллатрикс пятиться назад и прижимает к стене, заполняя собой всё пространство. Беллатрикс кажется, что ещё немного, и они вольются в стену, срастутся с камнем и застынут так навеки. Гермиона ласкает язык, втягивая его в свой рот, горячий, жаждущий. Ещё немного и от нахлынувших ощущений Беллатрикс лишится чувств. От кончика языка, оплавленного прикосновением, по горлу к груди, под рёбра и ниже, горячее, к низу живота, где всё стянуто узлами, словно набравшимися влаги, разрастающимися и завязывающимися ещё туже — проходит дрожь, возрастающая и превращающаяся в вибрацию. Гермиона опускает между ними руку, стремясь за пояс юбки Беллатрикс. Раздаётся глухой хлопок, за которым следует ещё несколько. Беллатрикс резко и с силой отталкивает от себя Гермиону. Тяжёлое дыхание между ними сыплется градом камней. Кто-то пришёл. Хлопнула дверь, и окна вторили ей из-за сквозняка. — Нет, нет, — Беллатрикс качает головой, сердце бешено колотится в груди, губы горят, ткань её одежды пропиталась влагой платья Гермионы, — нельзя. Совершенно точно, — повторяет она уже твёрже, глядя на распалённую Гермиону, на её растрёпанные волосы, весь вид её — вид фурии. — Совершенство — стерильно, — произносит она низким рокочущим голосом, на бледных щеках горит румянец, словно она пребывает в лихорадке. — А ты — самая красивая женщина, которую я видела, в тебе нет ничего стерильного. Она делает шаг к Беллатрикс, но та вытягивает руки. — Я сказала «нет». Гермиона зловеще усмехается, вздёргивая подбородок. — Если тебе нравится обманываться, — говорит она, чуть ведя головой в сторону приближающихся шагов, — я подыграю. Беллатрикс усмехается в ответ, вызывающе вытирая рот со смазанной помадой. Пусть думает, что сопротивление Беллатрикс вызвано страхом и нерешительностью, пусть так. Это лучше, чем обнаружить, что Беллатрикс уязвлена чужим воздействием на неё и тем, насколько глубокие трещины даёт её выдержка. В комнату входят сразу два человека: отец Гермионы и Молли. — Миссис Блэк, — мистер Грейнджер почтительно кивает ей, словно они видятся впервые за долгое время, его взгляд падает на дочь и становится оценивающим. — Гермиона, тебе следовало бы привести себя в порядок, посмотри на свои волосы, ты попала в бурю? Гермиона оборачивается к нему, но Беллатрикс всё равно видит её лицо, полное покорности и стыда. Она мягко улыбается. — Прости, папа, ветер значительно испортил мою причёску, — от её слов веет стариной и заскорузлостью, Беллатрикс, едва удерживает себя от того, чтобы передёрнуться от волны дрожи. — Я поднимусь к себе. Она не просто выглядит невинно, она дышит невинностью и распространяет её вокруг — такова сила её преображения. Беллатрикс снова чувствует стянутость во всём теле, а в пространстве разом становится больше серости. Проходя мимо Молли, Гермиона на мгновение останавливается, позволяя той мягко похлопать себя по плечу. — К ужину будет ягодный пирог, милая, — тихонько говорит она, бросая украдкой взгляд на священника. Беллатрикс только теперь обращает внимание на то, что он держит в руках скрученную газету, и по нервозности пальцев, перебирающим по бумажной поверхности, Беллатрикс понимает, что ему с нетерпением хочется прочесть новый выпуск. Святой отец тоже имеет свои слабости, с насмешкой думает она, поджимая губы. Пространство, кажется, всё ещё искрится энергией разврата и страсти, и ей хочется удалиться тоже, чтобы под кожей перестало зудеть. — Миссис Блэк, — зовёт Молли. — Звонила ваша сестра, сообщила, что они с сыном заедут на пару дней. Завтра после обеда. Беллатрикс чувствует странное облегчение, будто присутствие Нарциссы поможет ей справиться с искушением, отвлечёт от бесконечного водоворота мыслей. Она замечает, что Гермиона всё ещё стоит в дверях позади отца и Молли. На её лице озадаченное выражение, и это выглядит красиво. — Замечательно, — отзывается Беллатрикс, закрывая окно и задёргивая занавески. — Приготовь, пожалуйста, комнаты. И, Молли, после дождя цветы и кустарники в саду выглядят совсем плачевно. Позвони Поттерам, спроси, есть ли у Гарри время для работы у нас. Этот молодой человек очень хорошо знает своё дело. Беллатрикс переводит взгляд на Гермиону, и та склоняет голову вбок, словно дикий зверь, выслеживающий добычу. Тень, залегшая под её глазами, полными очарования бездны, не предвещает ничего хорошего, и Беллатрикс вдруг чувствует это со всей остротой и ясностью. И с трудом признаёт, что это ей нравится тоже. Гермиона уходит, следом за ней уходят и Молли со священником. Беллатрикс слышит, что та о чём-то увлечённо его расспрашивает. На ночь Беллатрикс закрывается в спальне и очень быстро погружается в глубокий, но неспокойный сон. Снятся ей расколотые статуи святых и падший ангел, опутанный золотыми нитями. Помпеи горят.