Что прячется в тени

Стайлз знал, что этот день настанет. Он всегда настает: каждый год. В этом не было ничего необычного, как не было и ничего радостного. Впрочем, подросток к этому привык. И все же каждый раз это происходит внезапно. Наступает годовщина смерти матери. Конечно, Клавдия умирала медленно, постепенно, но именно эта дата - сегодняшний день - стала границей. В этот день все друзья Стилински знают, что его лучше не трогать лишний раз. В этот день обычно болтливый Стайлз сидит молча всю большую перемену и за обедом, один идет домой. Мог ли он сделать что-то с теми чувствами, что овладевают в эту печальную годовщину? Пожалуй, нет. Он не мог заглушить их никакими таблетками, отвлечься на какие-то фильмы или даже вечеринки - Скотт как-то предложил такой вариант. Всё, что ему оставалось - это из года в год повторять одни и те же выверенные действия, потому что, подросток знал, это наиболее комфортный и безопасный вариант того, как прожить этот день. На самом деле, практически у всех его друзей есть годовщины смерти в календаре. Как минимум у двух это Эллисон Арджент. И, конечно, Стайлз тоже любил ее - да и как можно не? Эллисон была прекрасным человеком, она - одна из тех, кто меньше всего заслуживал погибнуть. Не смотря на это, ни одна другая дата не вызывает у Стилински этого особого чувства, которое ни с чем не спутаешь, - тоски по матери. В этом году годовщина выпала на выходной день, и уже этому можно было бы радоваться. Стайлз намеревается провести его в собственной комнате, а вечер - с отцом, вернувшимся с очередной смены, на кухне. В прошлом году Стайлз попробовал перечитывать комиксы, которые знает уже чуть ли не наизусть: знакомые повороты сюжета, изображения, фразы, всплывающие в памяти, успокаивают не хуже аптечки. Самое главное, выяснил Стайлз, даже не смотреть в сторону комиксов, что ему покупала Клавдия, ведь это может выбить его из колеи на весь день. И вот, проснувшись где-то в начале одиннадцатого утра совершенно без аппетита, Стилински лишь умылся и вернулся в кровать, прихватив подмышкой нужные комиксы. Но, стоило открыть заглавную страницу первого, появилось препятствие. В обычный день Стайлз назвал бы это Препятствием с большой буквы, но сегодня его хватило только на вялый вздох. - Расскажи про маму, Стайлз. Хватит прятаться за этими сказками. Не то, чтобы у Ногицунэ когда-либо появлялись особо яркие интонации, но сейчас он говорил так, будто угрожал кому-то пытками или просил сыграть с ним в го, что, собственно, близко по значению. - О, нет, демон, сегодня не твой день! Прошу, уйди, кыш-кыш, - Стилински готов признать, что сегодня он бесстрашен, как халк, хотя, возможно, ему просто на все плевать. - Ты ведь умный. Тебе не нужно скорбеть, а нужно прощаться, - Ногицунэ оказался на кровати, сидя боком к полу-лежащему Стайлзу. - Нужно вспомнить, с кем прощаешься. То ли подростка зацепили слова, то ли тяжелая забинтованная рука, которую трикстер положил ему на ногу, но он отложил комикс в сторону. - Ну, знаешь, она была хорошей. У меня почти не осталось содержательных воспоминаний о времени, проведенном с ней. Всё совсем размыто, больше в образах, чем в словах, - Стайлз говорил и смотрел прямо в предполагаемые глаза демона, это действительно помогало сосредоточиться, - Так что я опишу тебе ее ассоциациями, знаешь. Солнечный осенний день, когда еще по-летнему тепло, но земля уже дышит холодом, и деревья золотятся не только от лучей. Я прихожу домой с ободранными коленками, а здесь пахнет яблочным пирогом. Моя мама молодая и красивая, ее русые волосы в свете из окон выглядят совсем рыжими, как и обои на кухне, и деревянная мебель. Все такое тепло-оранжевое, и день идет к закату. Мама обрабатывает мне коленки, убеждая меня терпеть, будто это проверка, готов ли я стать супергероем. Мне, конечно, хочется плакать, но я терплю - ведь это же мама, она попросила! - Стайлз торопливо стирает рукавом слезу, - Когда она заболела, это солнце будто пропало, и все стало холодно-облачным. На улице ходят с зонтами, и даже в самый светлый день лучей не видно, а только бело-больничное небо, дождь пахнет медикаментами и моими слезами: я плачу в папину рабочую куртку, а потом в домашнюю рубашку, и еще в ночную футболку. Мамины руки больше не обрабатывают мои колени, не треплют волосы, а только недоверчиво трогают мое лицо, потому что, знаешь, она меня забыла! И когда она умирала, она даже не знала, кто этот странный мальчик в ее палате и почему он плачет! Она попросила меня увести, и спустя несколько дней умерла! Я даже не успел попрощаться! - подросток больше не пытался стирать слезы с лица, потому что это было бессмысленно, проще умыться, когда в переносице перестанет так давить. - Почему умирают те, кто заслуживает этого меньше всего? Сестра Дерека, Эллисон?? Для таких людей должен существовать мир, но он их убивает! - Стилински согнулся, закрыв лицо руками и притянув к себе колени. - Стайлз, мальчик мой.. - подросток распахнул глаза и увидел, что вместо демона на его кровати сидит Клавдия Стилински: один в один, как он ее помнил. Женщина одета в домашнее платье миндального оттенка, ее длинные волосы заколоты на затылке деревянным крабом, на губах нежная улыбка, и это точно не та незнакомка из больничной палаты. Настолько знакомый и любимый образ, который подросток лелеял в памяти столько лет, будто воскрес. Стайлз понимает, что это Ногицунэ, но Клавдия выглядит настолько реалистичной, а ее голос - точь-в-точь как он помнит. Именно им она пела ему колыбельные, читала сказки и комиксы, звала обедать. Стайлзу настолько больно, что он не решается перетерпеть эту боль, отвернувшись от иллюзии. Вместо этого его сердце свербит от веры и любви к этой женщине, что сейчас протягивает ладонь к его лицу и знакомым жестом оглаживает висок. - Мам.. Мама! - Стайлз отпускает себя и, обхватывая маму за пояс, утыкается ей в живот. Ласковые руки ложатся на спину, одна ведет по затылку и зарывается в волосы. - Тише, милый, я здесь, все хорошо, - нежный голос усыпляет бдительность и дарит то спокойствие, которое ничто уже давно не могло подарить Стайлзу.