to the moon (and never back)

– Прячься, – это было не первым (но почему-то самым важным), что Марк сказал ему в ту ночь, шепнул на ухо горячим летним ветром и засмеялся – точно так же, открыто и легко, но почти беззвучно. И они нырнули в темный переулок. Донхек был влюблен – влюблен как ребенок. Он не отдавал себе отчета в словах, действиях и уж тем более – мыслях. Это его сущность любила Марка, его аура, его душа, его кожа; но – не его здравый смысл. Полюбить Марка было проще простого, хоть и со стороны он казался просто конченым придурком. Моральным уродом, каких еще поискать. Все между ними происходило бессловесно и слепо. Они сидели на корточках за набитыми мусорными баками, они прятались от полиции как грязные крысы, убийцы, вандалы, и в момент, когда блики проезжающей мимо переулка машины осветили синевой марково лицо, Донхек снова вспомнил, что влюблен, как будто это был его последний раз. Настырный звук сирены отдалился, а потом и вовсе стих, и Донхек услышал, как Марк выдохнул – расслабленно и легко, словно это и вовсе не было проблемой: совершать преступления, портить культурное достояние, вандалить, разрисовывать баллончиками с краской стены домов, памятники и скульптуры, а после, прячась, кататься по асфальту, собирать курткой пыль, впитывать в себя запах городских помоек и дома долго и с упоением натирать кожу мочалкой с лавандовым мылом. В какую бы передрягу они ни попали, в какие помои бы ни залезли, – Донхек заметил, – от Марка всегда пахло безоблачной теплой весной, не душной, но легкой и цветущей, садом и зеленью, примятой от прошедшей грозы. Его смоляные волосы контрастировали с бледной кожей лица, в ухе сверкала серебряная сережка-кольцо, а искусанные губы налились кровью, и Донхеку почти до чесотки хотелось их поцеловать, но он не решался. Марк был рядом, дышащий и теплый, абсолютно осязаемый, настоящий, и это – один из тех ничтожных моментов, когда Донхек мог ощущать его настолько близко. – Вставай, – Марк несильно пнул его в плечо и сам поднялся на ноги. Отряхнулся, поправил задравшуюся под ветровкой футболку и выдохнул наконец – шумно и тяжело. Донхек повторил все его действия почти точь-в-точь. Марк взглянул на него из-под прядей челки, как-то издевательски и с усмешкой, но не злобной, а почти дружеской, как будто Марк умилялся донхековой неуклюжести. Но Донхек не мог назвать себя неуклюжим – он довольно быстро учился, был достаточно сообразительным и резвым, если того требовало положение. Он мог затормозить, лишь когда засматривался на Марка, но это случалось нечасто и проходило как молния. Только било до этого больно и в самое сердце, отдаваясь огненной вспышкой в висках. – И не боишься ты меня? – восхитился Марк, когда позже они плелись по улице вниз – по знакомым кварталам, дорогам и закоулкам, и Донхек изучал таблички на каждом здании, хоть и досконально помнил их все. Марк нес за спиной тканевую торбу с баллончиками, он выглядел, как тощий студент из Симс 3, особенно в своем темно-изумрудном бомбере с барахолки и порванных джинсах. Донхек смотрел и сам не понимал, что именно в нем любил. Боялся – да. Восхищался – возможно. Трепетал – каждый чертов раз, когда видел, что Марк, выспавшийся и курящий, дожидался его за зданием школы после уроков. – Не боюсь, – Донхек даже почти не солгал. По крайней мере, сейчас он его не боялся. – Лжешь, – но Марк читал его, как раскрытую книгу. Он снова немного прищурился, а потом вздохнул и отвел взгляд, но Донхек все еще чувствовал его на себе, как клеймо. Он многое хотел рассказать. О том, как дома снова будет лгать маме, что задержался допоздна, потому что они с Ренджуном делали домашнее задание и готовились к контрольной. О том, что он совсем не выспался днем и сейчас чувствовал себя разлагающимся трупом. О том, что рядом с Марком ему всегда хотелось пить, курить, колоться и всячески себя уничтожать. О том, что, несмотря на это все, – он чувствовал себя самым счастливым на свете, когда видел, как Марк улыбался. Они разошлись в разные стороны на перекрестке. – До скорого, – Марк шутливо отсалютовал и попрощался с ним, не касаясь. Донхек не мог предугадать, как скоро наступит это «скоро», а потому – знал, что впереди ему предстояли долгие-долгие выходные в одиночестве. \ В наушниках играли Дэй6, и Донхек даже почти не чувствовал себя одиноким. Он позавтракал хлопьями и вкусным какао и сейчас ехал в школу на первом утреннем автобусе. Он хотел примчаться как можно раньше, еще до начала уроков, чтобы посмотреть расписание Марка и – по чистой случайности – столкнуться с ним в коридоре. Донхек первым слетел со ступенек на асфальт, как только автобус остановился, и почти бегом направился к зданию школы, хоть и знал, что Марк никогда не приезжал настолько рано. В коридоре, у шкафчиков, он встретил Ренджуна, – тот прилежно раскладывал учебники по полочкам и отчего-то – это было видно по его хмурому взгляду – страшно негодовал. – Что случилось? – Донхек был бодрым и веселым, ему почти не хотелось спать и он даже потратил около получаса на укладку волос утром. – Я звонил тебе вчера, – начал сетовать Ренджун, – а мобильник был выключен. Донхек лишь виновато поджал губы. – Я делал домашку, – солгал он. Но Ренджун видел его насквозь: – Нет, ты не делал. Донхек вздохнул и взялся обеими руками за шлейки на рюкзаке. – Почему тебя вообще волнует моя жизнь вне школы? – прямо спросил он. Ренджун фыркнул. – Потому что ты мой лучший друг. Донхеку прямо-таки чесалось сказать: «Потому что у тебя самого ничего не происходит, ты скучный зазнайка с однообразными буднями, вот тебе и нужно лезть в чужие дела, чтобы вконец не скорючиться от одиночества», но он, набрав побольше воздуха, лишь произнес: – Прости, – четкое и бесчувственное. – Этого больше не повторится, – как по шаблону. А после, уловив издалека знакомый звонкий голос, коротко поклонился, рассыпался в извинениях и умчался за поворот. \ Марк стоял у давно сломанного кулера в коридоре и обнимал за талию свою девушку. Донхек остановился издали, все еще не убирая рук со шлеек рюкзака, и, шмыгнув носом, присмотрелся. Он изучал марков вид, запоминал его одежду, боялся подойти ближе, чтобы уловить парфюм, хоть и знал, что тот всегда был неизменным. Сегодня Марк был в черной водолазке с горлышком, натянутым острым кадыком, джинсах, цепях и тяжелой кожанке. Донхек был в простой белой рубашечке без рукавов и с маленьким черным бантиком из тонкой бархатной ленты, повязанным вокруг уязвимой шеи. Он зачем-то утер тыльной стороной ладони губы, как будто на них могли оставаться капли молока после завтрака, а после наивно двинулся вперед, прямо к Марку, но не подошел вплотную к нему, а остановился рядом, как будто читал висящую возле кулера доску школьных объявлений. Он прокашлялся и взглянул на Марка боковым зрением. – Привет, – сказал он негромко, но достаточно, чтобы быть услышанным. Марк только надул пузырь из жвачки, крепче прижал к себе без устали щебечущую о чем-то Сыльги и ничего не ответил. \ – Сколько раз я просил тебя не показывать, что мы знакомы? – Марк крепко схватил его за локоть своими костлявыми тонкими пальцами и прошипел прямо в лицо. – Или тебя разок отлупить нужно, чтобы ты запомнил? – Больно, – Донхек поджал губы и попытался вырвать локоть. Марк легко отпустил его и вздохнул. – Больше никогда, – вновь напомнил он, – не подходи ко мне в школе. Не здоровайся со мной, как со своим дружком. Вообще никак со мной не здоровайся. Мы никто друг другу, уяснил? Помедлив немного и пожевав губу, Донхек поднял на него тревожный внимательный взгляд. – Даже сейчас? – с осторожностью переспросил он. Марк почти до боли сильно схватил его за предплечье и отвел в сторону от пустующего стадиона за школой, провел сквозь вырезанную дыру в старом заборе, протащил по тропинке, ведущей во дворы, к маленькой, залитой солнцем декоративной аллее, и ни-че-го не сказал. \ Донхек знал, в чем дело. Просто он был лузером. Типа Ричи Тозиера, но похуже, потому что у него не было в арсенале саркастичных шуток, которые он мог бы использовать как щит от всяческой боли. Когда он видел Марка Ли, его арсенал вообще резко опустевал, и Донхек не был в состоянии выдать ни единого адекватного слова. Он только путался, запинался, мямлил и точно знал, что, какую бы ахинею он ни выдал, Марк всегда ответит чем-то более умным, сложным и важным. В этом с ним было не тягаться. – Ты идешь, тормоз? – Марк стремительным шагом прошел по аллее вперед, и так вышло, что Донхек от него оторвался. Он не мог ускориться, как бы ни старался, потому что неминуемо зависал, просто глядя на Марка и на то, как его нездоровая бледность утопала в ранне-весеннем солнце, как он щурился от лучей солнца, и как они танцевали на его лице, предательски, целовали в щеки и губы, и как Донхек хотел бы стать – тенью, скрывающей Марка от нежеланных солнечных бликов и всякой напасти. Если Марк ненавидел свет, Донхек был готов обратиться тьмой. – Куда мы сегодня идем? – осмелился спросить он, догнав Марка в несколько широких шагов. – Увидишь, – коротко и грубо отбросил Марк, пряча обе ладони в карманы брюк. Донхек пожал плечами – «Ладно»; ему было не так важно направление. На самом деле, он вообще не беспокоился о том, куда они в итоге придут, потому что ему было как-то чудовищно спокойно и удовлетворенно рядом с Марком, словно у него не существовало ни единой причины тревожиться, даже если бы Марк сказал, что ведет его на виселицу. Донхек бы живо покивал и подготовил шею для петли. Иногда Марку очень хотелось сказать, что он красивый, особенно в моменты, когда он хмурился и злился, когда холодно смотрел из-под густых черных бровей, когда в задумчивости потирал пальцами подбородок с полупрозрачными царапинами от дешевой бритвы, когда жевал свою любимую мятную жвачку или пил фруктовый энергетик, пробив банку ножницами. Марку очень хотелось сказать, что он выше, больше и лучше всего, что он заслуживает чего-то великого, а не скитания по помойкам и переулкам и извечных пряток от полиции. Даже Донхек был совсем не тем, кого Марк заслуживал. Он вполне мог бы взять себе в напарники какого-нибудь На Джемина, своего крутого одноклассника, которого все любили ровно в той же мере, в которой и боялись. Джемин был крутым парнем и авторитетом, а Донхек – заучкой, пылинкой на книжной полке, не более чем неудавшейся шуткой на студенческой вечеринке. Иногда он и сам недоумевал, зачем вообще родился. Но вот он был здесь, шагал нога в ногу рядом с самим, мать его, Марком Ли, и, возможно, это мгновение даже стоило девяти месяцев в утробе и девятнадцати ничтожных лет жизни. Они шли в никуда и – так же возможно – Донхеку это нравилось. Марк был рядом, Донхек даже мог коснуться губами его плеча, если бы повернул голову, но он не делал этого, потому что хотел жить. Он больше всего на свете хотел жить. Возможно. \ Марк был красивым, а Донхек был лузером. Все было просто, как дважды два, как учить буквы, как считать на палочках, как рисовать заборчик. Как предметы младшей школы – чтение и базовая математика, и как Донхек, черт возьми, ненавидел простые вещи. А в сложные вещи – влюблялся. Марк Ли был самой сложной вещью на свете. В смысле, его, донхековой, недосягаемой вершиной. Он сидел на парапете с сигаретой в пальцах, закинув ногу на ногу, набросив на плечи кожанку, но не просунув руки в длинные рукава. Донхек зачем-то стоял перед ним, не решаясь присесть рядом, и дышал сигаретным дымом, который с раннего детства не переносил. – Присядь, чего стоишь, – сказал Марк, и Донхек поддался как робот. Какое-то время они сидели молча. Марк затягивался и выпускал дым, задумчиво глядя куда-то вдаль, а Донхека никак не хотела отпускать мысль о том, что их плечи – едва-едва, но – соприкасались. Возможно, это была единственная мысль, которая оставляла его в живых. – Марк, – позвал он, чтобы привлечь к себе внимание. – А я лузер, да? Марк как-то неоднозначно фыркнул, повернувшись к нему. – Все мы лузеры, – спокойно ответил он. – И ты, и я, и всякие важные шишки по телевизору, и политики, и президенты, и монархи, и революционеры. Все мы, – и он отчеканил по слогам: – Лу-зе-ры. Потому что мы не умеем жить. – А что в твоем понимании – уметь жить? – осмелился спросить Донхек. Марк только фыркнул и снова поднес сигарету к губам, но затягиваться не спешил. – Вот ты и я – не умеем. Донхеку понравилось, как он произнес «ты и я», как будто они вдвоем были вселенской тайной, неподвластной взору простых смертных. Космическим дуэтом. Донхеку нравилось воображать самого себя призраком с заброшенного автобусного депо, или бездомным, просящим милостыню где-нибудь неподалеку от Хондэ. Они с Марком были всем этим – ветром, дождем, городскими духами, что находились в поисках правды и уничтожали неправду. А неправда была – в каждом шве грязных кирпичных стен переулков. Донхек сдался и кивнул. – Но мы пытаемся. Марк как-то неопределенно пожал плечами. – В какой-то мере, – звуки скомкались, потому что у него в губах была сигарета. – Можно мне? – Донхек протянул ладонь, словно он невесть чего ждал, а не простой сигареты, ментоловой и крепкой, одной из тех, которые Марк курил ежедневно и которые настолько впитались в его одежду и кожу, что запах перестал быть заметным. Марк посмотрел на него как-то странно, но открытую пачку протянул. Донхек дрожащей рукой достал одну сигарету, но закуривать не стал – просто спрятал в карман. Марк, увидев это, улыбнулся. – А ты по-прежнему очаровашка, – произнес он, и Донхек от этих слов едва не поперхнулся воздухом. – Жаль только, что лузер. \ Они занимались разными вещами – вещами, которые Донхек не мог бы назвать правильными, но, тем не менее, они никого не грабили и не убивали, возможно лишь, немного хулиганили, но жертвами всегда выбирали тех, кто этого заслуживал. Пока Донхек стоял на стреме, Марк готовился проучить очередного школьного разгильдяя, который ко всем прочим своим грехам еще и пытался толкать легкие наркотики классам помладше. Марк заставлял ничтожных трусов трепетать перед ним, извиняться, едва ли не целовать ему ботинки, протирая коленки школьных брюк до дыр на грязном и колючем асфальте. Марк был крутым, и Донхек засматривался на него со стороны, как будто хотел запомнить. Донхек – воображал; каким Марк останется на фотографии в выпускном альбоме, в памяти учителей и одноклассников и в частности – в донхековой. Хотя в его памяти – Донхек был уверен – Марк навсегда отпечатается чем-то недоступно-прекрасным. – Чего завис? – его почти грубо толкнули в плечо. Марк тыльной стороной ладони вытер с губ остатки фруктового пива, с первой попытки забросил пустую стеклянную бутылку в стоящую неподалеку урну и куда-то Донхека позвал. Донхек не услышал, потому что снова думал о нем. – Тебе никто не говорил, что ты иногда немного тормоз? – Марк фыркнул, когда Донхек догнал его на улице, по привычке держась обеими руками за шлейки рюкзака за спиной. – Говорил, – нахмурившись, кивнул он. – Ты. Марк неприязно прищурился и хотел было ответить что-то едкое, но мобильник в кармане его джинсов дал о себе знать какой-то неизвестной Донхеку альтернативной песней, где каждый новый слой шумов накладывался поверх всех предыдущих, и вместе они создавали абсолютно сумасбродную, но отчего-то – крайне манящую мелодию. Чем-то таким был и Марк. Он чертыхнулся, затоптал сигарету, с которой все это время шел в руках, достал мобильник с заметной трещиной аккурат по диагонали дисплея и нехотя принял вызов. – Да, Сыльги? Донхек тихо шмыгнул носом и отвел взгляд, опуская его куда-то себе под ноги. Марк, заметивший это, посмотрел на него с мимолетным беспокойством, но Донхек этого не почувствовал. Он слышал приглушенные отрывки голоса из чужого динамика, но не мог разобрать ни слова, и от этого, наверное, было немного лучше. Марк отвечал монотонными дежурными репликами, немного улыбался и пообещал заехать завтрашним утром. Потом он сбросил первым, и только в ту секунду Донхек решился поднять голову. – Просил же не звонить по вечерам, черт бы их побрал, – пряча телефон обратно в карман, Марк ругнулся, но раздражение в его голосе читалось едва-едва. Он возобновил шаг, но почти сразу же остановился, когда понял, что Донхек не пошел за ним. Донхек так и стоял на месте, как вкопанный, не выражая ни единой эмоции, и Марк недоверчиво вскинул брови, обернувшись. – Что ты им говоришь? – спокойно спросил Донхек. – Им всем. – Что я на работе, – сейчас же раздражение в марковом голосе становилось все более различимым, – и какая, черт возьми, разница? – Ты же не рассказываешь, что ты со мной, верно? – хоть это и звучало как вопрос, Донхек на самом деле вовсе не спрашивал, а просто констатировал факт. Марк вздохнул и устало протянул ему пустую ладонь, как будто хотел поздороваться. Донхек взглянул на нее недоверчиво. – Может, ты прекратишь размазывать сопли, – Марк все еще не опускал руку, – и просто молча пойдешь со мной? Донхек сдался и ухватился за чужие пальцы; Марк одним резким движением притянул его к себе, но не в упор, а оставляя между ними расстояние, быть может, в один шаг. Это было тем, что Донхек делал всегда. Обмякал, поддавался, позволял себя тащить, как мягкую игрушку на привязи – по асфальту, пока она вся не покроется грязью и пятнами. Донхек всегда был несмываемо чист, он буквально сверкал безгрешностью, а Марк был его полной противоположностью, и вместе они создавали некий диссонанс. Просто стоя рядом. Донхек – белое пятно, Марк – черное. Донхек – солнце, Марк – тень, что не смела его заслонить. Красота и молчание были классическим дуэтом, настоящим искусством наслаждались, лишь достигнув спокойствия во всем. Донхек был спокойствием. Марк был буйной рекой, выходящей из берегов. – Ты либо не возмущаешься, либо проваливаешь, – произнес он спокойно, но не грубо, когда они снова спускались вниз по тротуару плечом к плечу. – Уяснил? – Угу, – Донхек пробормотал себе под нос и больше ничего не говорил. Ему было немного страшно. Страшно ровно в той же мере, в которой и трепетно. Марк был непредсказуем: сегодня он на твоей стороне, а завтра – точит ножи против тебя. Никто не мог гарантировать, что однажды Марк не сдаст его полиции, или не толкнет в толпу разъяренных хулиганов с ножами, просто чтобы спасти свою шкуру. Никто не гарантировал Донхеку маркову верность. Но Донхек все равно продолжал ему доверять, потому что влюбленность – первая, глупая, школьная, с самого начала обреченная на провал, – превращала его в наивного беспечного дурака. Марк касался его, только чтобы сделать больно или оттащить от сигнальных огней полицейских машин; от его пальцев всегда чудесным образом оставались болезненные синяки, видимые царапины, даже если он хватался мимолетно и почти сразу же отпускал. Донхек не злился, Донхек со временем даже привык, но его не отпускал настырный интерес: мог ли Марк вообще касаться кого-либо с нежностью? Касался ли он с нежностью своей девушки? А как он занимался с ней любовью? А как целовал? Он тоже всегда и во всем причинял ей боль, потому что не мог по-другому? – Подожди здесь, – Марк остановился возле небольшого придорожного магазинчика и достал из кармана мятые купюры, пересчитывая. – Куплю сигарет. Стеклянная, завешенная объявлениями и постерами дверь пошатнулась, тихо звякнул колокольчик, Марк переступил порог и скрылся в глубине небольшого помещения. Донхек мимолетно осмотрелся. Он бывал на этой улице сотни раз, но все равно постоянно изучал, как впервые. Даже люди здесь были всегда одни и те же – хипстеры, инстаграм-блогеры, подростки с ярко-неоновыми макушками, безотцовщины, прогульщики, наркоманы… перечислять можно было бесконечно, и Донхек чувствовал себя неуютно, словно, нарушая закон, проник на территорию, которая ему не принадлежала. Марк вышел из магазина, лениво спустился по ступенькам, попутно снимая прозрачную обертку с сигаретной пачки, и тут же потянулся в карман за зажигалкой. Донхеку дым его сигарет забивался в ноздри, резал слизистую, и он не мог избавиться от настырного шлейфа курева за собой, даже когда той же ночью вернулся домой. Проскользнул тайно и незаметно мимо кухни, гостиной, где отец уснул в кресле перед поздним выпуском новостей, и сразу же поднялся к себе, закрываясь в комнате изнутри. Марк никогда не провожал его до дома – обычно они расходились у метро или на одной из автобусных остановок, откуда Донхек мог безопасно добраться до своего квартала. А сам Марк всегда уходил пешком, спрятав обе руки в карманы, он шагал расслабленно и неспешно, как легкий вечерний ветер, и Донхек, глядя ему в спину, каждый раз запоминал его походку и темнеющий, постепенно отдаляющийся силуэт, как будто они прощались. Прохладный ветер ерошил его волосы, перебрасывая пряди в разные стороны, играясь с ними, а давно подъехавший автобус – последний на сегодня – дожидался одного лишь Донхека – призывно раскрытой дверью в серо-лиловый неоновый салон. Вдалеке гремела ночная гроза, небо было тяжелым и – пока что – немым, но готовым вот-вот разразиться сильным протяжным дождем. Марк всегда уходил, как уходили в красивых фильмах, а Донхек никак не мог избавиться от привычки жалостно смотреть ему вслед.