По лунному щебню

      Немой чертой изгибается его рот в улыбке нервной, посвящённой вовсе не ей — Ванду к такому готовили долго, повторяли: «он другую увидит. ту, что началом была, а ты должна свести всё к концу». И не испытывать при этом сомнений, не ощущать сочувствия и не чувствовать горечи лжи, что горло скуёт, как только придётся с ним заговорить. Ведь Ванда с детства знала легенды о Чёрном Еретике и его Каньоне, пожирающем любого, вошедшего туда; абсолютно любого, как, Пьетро, например — ушедшего и невернувшегося назад. Брата-близнеца, сожранного волькрами во славу Короля теней.       Но она сама, Ванда — на скифе посреди черноты и ужаса, следует за Заклинательницей Солнца, как за единственной, кто способен подчинить себе мрак, и на лице той уверенность смешалась с желанием защитить, или, наоборот, ввязаться в бой, чтобы доказать свое превосходство, Ванда пока не понимает, но генерал Кириган не сводит с неё, появившейся из ниоткуда, словно крыса из трюма, взгляда.       — Что это за очередной трюк? — он говорит с Алиной, голос слегка дрожит, но смотрит Дарклинг на Ванду, в одно мгновение будто бы оказываясь не здесь, а где-то очень далеко, потерянным во времени.       — Багра просила передать тебе подарок.       скорее, эксперимент       Потому что образ простого инферна Второй армии перекрывается в мужском сознании девчонкой-целительницей, ожидающей Дарклинга в тени деревьев, и никак не получается от этого видения избавиться. А Ванда шагает вперёд, готовая умереть здесь же, на месте; у неё в душе не осталось ни капли страха, лишь последний смех Пьетро, звенящий в голове.       — Ты как она, — говорит генерал так, чтобы другие не услышали; он подпускает к себе ближе из любопытства ли или знания, что на своей территории опасность представляет лишь Алина, цепляющаяся сейчас за Мала, словно за очередную слабость: — Одно лицо… После стольких лет…       — Так остановись, — меняя лихо пламя, бушующее за рёбрами, на бархат ночных снов, Ванда идёт по плану: — Во имя её — той, что ты видишь перед собой, когда смотришь на меня. Она бы этого не хотела. Не нужно жертв, Кириган, сдайся, пока не погибло еще больше человек.       — …Невозможно. Просто невозможно… Они убили тебя у меня на глазах, — но он уже не с Максимофф на поле боя, он там, в темноте леса с бездыханным телом любимой на руках, и Ванда сейчас улыбается её губами. Иллюзия, мираж?..       — Александр, пожалуйста.       Его имя уносит женское дыхание до безумия точно, до полутаков; генерал действительно видит её: рыжие волосы, собранные в тугую косу, зелёные искорки на дне чёрных зрачков, выдающих магию её, что была тёплой и живой, а руки нежными, когда она залечивала его раны. Но разве это не происходило многим ранее?.. При другом короле и другой личности?.. Была ли на ней синяя форма или платье было цвета семян гречихи?.. Будто в плохой шутке память даёт сбой именно посреди хаоса и криков, эта девчонка тянет к нему свои руки, а на пальцах у неё, словно звёзды, загораются алые огоньки.       только в Тенистом каньоне не существует ночи       — Давай же, Александр, просто сдайся… Назови моё имя.       Призрака, навестившего тебя с того света.       Воспоминания старше, нежели чем гнев и боль.       лишь имя       Приговор, что не произносил ты столетиями.       Разрыв в области сердца, кровоточащий, незатягивающийся.       Только имя, приносящее с собою всю печаль и ярость одновременно, такую долгую любовь.       — …Люда…       …Вспышка света стремительно разрушает тьму, заключенную в человеческом теле, миру более не ведом будет страх — как живым, так и мёртвым.       И не чувствует заблудившийся, как он дышит,       потому что       он       не       кричит.