Верить

      Реборн говорит: не смей верить Бьякурану Джессо, никчемная Тсуна. Реборн говорит это, стоя над душой мраморной статуей и излучая волны раздражения, пока Тсуна старательно выводит очередной иероглиф в конспекте.       То не состоявшееся будущее с ее смертью, из-за которого рождается это предупреждение, виднеется где-то позади, в далекие времена беззаботной жизни и спокойствия, когда самая большая проблема — избежать подзатыльник от вездесущего репетитора и не завалить школьный тест по алгебре. Тсунаеши меланхолично кивает головой, морщится от простреливающей виски боли, думая, что обезболивающее уже не помогает, и скашивает взгляд на стопку листов для подготовки к семинару. Ей уже девятнадцать, еще пара-тройка лет — и привет трон Вонголы, а пока ее заботит подготовка к предстоящей сессии, пары-семинары в институте и хотя бы четыре часа сна за последние два дня.       Самообман был ее самой лучшей чертой до начала занятий по стрельбе.       То несостоявшееся будущее виднеется в далекие и счастливые тринадцать, в тот самый миг, когда Пламя поглотило обезумевшего от ярости Бьякурана. Сейчас Тсуне девятнадцать — вместо сжигания до тла, она старательно попадает ровно в голову, простреливает висок, пробивает череп насквозь.       Реборн говорит: Джессо не тот, кому можно доверять.       Тсуна послушно кивает.       Кивает, и делает все с точностью наоборот, смиренно сидя рядом с Бьякураном, позволяя перебирать отросшие волосы и что-то говорить непослушными губами. Тсунаеши вообще-то плевать, что они из разных семей и даже в Альянсе не состоят, потому что ради спокойных моментов, когда можно стать самой собой, она готова и на это. Потому что в свои девятнадцать она дико устала от реальности.       Бьякуран старше ее не намного, и устал точно также.       У этого Джессо синюшные круги под глазами, почти сливающиеся с татуировкой, усталая и пустая улыбка и красные от недосыпа глаза. Общего у ее Бьякурана с тем ублюдком, почти уничтожившим Мир — только имя, да, пожалуй, любовь к зефиру, вот только этого Джессо боятся точно также. И также ненавидят.       Тсуна его не ненавидит. Тсуна его понимает, и потому покорно садится рядом на диване, подставляет плечо под голову и вслушивается в тихое дыхание.       Отец говорит: он не тот, к кому стоит обращаться.       Тсунаеши думает иначе, потому что когда посреди ночи на нее нападают какие-то ублюдки из Альянса, рядом с ней стоит Джессо, отправляя контрольную пулю в голову, оставляя ровную дырку во лбу уже-мертвеца. Ни Хранители, ни дражайший репетитор, ни папочка, а именно он — уставший, вымотанный, в белом костюме после визита в свою резиденцию. С усталой улыбкой и большим стаканчиком кофе из ближайшего Старбакса, с красными разводами на лацкане пиджака и замызганными в крови дорогими туфлями.       Тсунаеши не думает, что ему нельзя доверять — доверять ему можно гораздо больше, чем кому-либо еще, потому что из всех ее знакомых (исключая верных Хранителей и не очень верного Реборна), он единственный, от кого не фонит страхом и желанием ее смерти, потому что Джессо сам такой же. Он так же заставляет колени трястись от страха.       У Тсуны глаза красные от недосыпа, руки все покрыты шрамами, а с шеи не сходит алая полоса от веревки. Пока все охают и ахают, читают лекции, Бьякуран дает ей капли для глаз, дарит атласные перчатки и аккуратными движениями мажет шею заживляющей мазью. Бьякуран не упрекает, как отец, и не злится, как Реборн; не возмущается, как Хранители. Он молча прикрывает глаза, укладывает голову на плечо и тихо говорит: — Выдержим.       Тсуне девятнадцать. Бьякурану двадцать два.       Оба устали до желания смерти.       Хранители твердят: не смей с ним связываться.       Тсунаеши с ним не связывается, это получается как-то само собой — они будто связаны на ментальном уровне. Бьякуран с ней рядом почти всегда: на приемах, на миссиях, на переговорах, на перестрелках. Он постоянно рядом: прикрывает спину и сам молчаливо просит того же. Тсуне это не сложно — она ловит летящую в его плечо пулю рукой, останавливает нож в пяти сантиметрах. Джессо отдергивает ее от места взрыва, прижимая к себе.       Бьякуран другой, не такой, каким казался сначала. Он вечно усталый, улыбающийся, постоянно требующий поддержки и тепла. И Савада готова дать ему это даже если все остальные будут против.       Скайрини смотрит внимательно и цедит: не смей.       Тсуна смеет. Еще как смеет. Улыбается, берет под руку парня, обхватывает тонкими пальцами обтянутое тканью костюма предплечье, и под ошарашенными взглядами ведет к себе в кабинет. Неофициальные переговоры, — она называет это все же именно так, — они проводят только наедине.       Бьякуран смеет тоже. Тоже улыбается, тоже подхватывает под локоть. Только вот он это делает под взглядами всего альянса, укладывая подбородок на ее плечо, хмыкает в ухо и тихо шепчет, прекрасно видя, с какой яростью за этим наблюдают ее Хранители. Чертов вампир энергетический — думает со странной нежностью Тсуна, спокойно воспринимая руку на талии. А потом спокойно смотрит в глаза тех, кто считает это неправильным. — Чем он тебя так привлекает? — взрывается однажды Реборн, скидывая федору на кресло, наливая виски и усаживаясь прямо на письменный стол. Савада молча смотрит на репетитора, — Он чуть не захватил мир, убил тебя, избил до полусмерти Мукуро. Ты действительно… — Но при этом, — она смотрит в пространство, — Он единственный, кто понимает меня.       Бьякуран понимает ее: понимает ее нежелание быть Вонголой, понимает ненависть к Юни, понимает бессилие перед Хранителями. Бьякуран понимает и принимает ее такой, какая она есть. Уставшей, нервной, постоянно засыпающей на ходу, с красными от слез глазами — растрепанной, совершенно отличной от идеальной Джиглио Неро. Он не упрекает, не тычет носом в ошибки — садится рядом, разглаживает морщинки на лбу, целует в лоб и аккуратно укладывает на колени. Успокаивает.       Тсуне говорят: не смей верить этому лжецу.       Тсуна впервые нарочно делает все с точностью наоборот.