Противоположности притягиваются

      Николай учится на третьем курсе, он общителен и всегда опрятен: светлые космы убраны в аккуратную косу, одежда так и пахнет свежестью, а в глазах всегда играет яркий огонёк жизни. Все считают его душой компании, верным другом, да и просто хорошим человеком. Он учится на отлично, но при этом кардинально отличается от стереотипных ботаников-одиночек.       Гоголь живёт в Токио вот уже четвёртый год, и успел многое понять за это время, а именно то, что мегаполис и провинциальная деревушка, откуда парень был родом — абсолютно две разные вещи. Жизнь здесь научила его многому: в первую очередь, избегать таких, как он — мрачных, холодных и отчуждённых людей. Вот только судьба, как назло, свела юношу с одним из таких.       Достоевский перешёл в этот университет два месяца назад, которые, собственно, и провёл в одиночестве. Столь привлекательная внешность делала своё дело: не каждый день можно было увидеть парня с чёрными волосами, кои имели фиолетовый отлив, кукольной бледностью и сиреневыми глазами. Хоть снаружи молодой человек и был необычайно красив, внутри он оставался черств и холоден — отвергал каждого, выстраивая вокруг себя глухую стену.       Чёрный плащ всегда был при нём: будь то май или ноябрь на дворе, будь то град или мороз; из кармана выглядывала пачка ментоловых сигарет, а на лице играла вечная усмешка, усмешка падшего человека со светом в глазах. Фёдор был щедр на мат так же, как и на раздумья: он мог бранить кого-то несколько часов или же провести это время в мыслях. Все его поступки, привычки, мимолётные реплики находили отклик в Николае — лучике света в тёмном крае реалий его жизни.       Неизведанность его души притягивала как магнит, и одновременно с тем холодноватые пальцы плели клубок какой-то своей игры с чувствами Гоголя, финал которой пока был неизвестен Николаю. Каждое времяпровождение вместе заканчивалось либо словесной перепалкой, либо долгими разговорами ни о чём. Во время них Достоевский вёл себя ещё более странно: то начинал мусолить светлую прядь в руках, то невзначай касался щеки собеседника не без романтического подтекста.       Каждая пара, проведённая в обществе столь чудного человека, только усугубляла положение светловолосого юноши. Надежда на разгадку истинных намерений Фёдора постепенно угасала, просачиваясь в бездну неизведанного, как песок сквозь пальцы, что весьма шло на пользу Достоевскому — каждое метание душонки отражалось на лице Гоголя; Фёдор читал его как раскрытую книгу, не пропуская ни одного слова, примечания или момента.       Ни одни сутки не проходили без мысли о Достоевском, и грядущие не являлись исключением; всё утро Николай провёл как в тумане, из-за чего даже опрокинул кружку с водой себе на ноги — день не задался с его же начала. Отогнав прочь ненужные раздумья, Гоголь наконец собрался, поспешив на утренний автобус. Пара минут езды, и молодой человек уже на пороге громадного корпуса университета — спешит на первую пару, минуя этажи. Тяжело дыша, юноша находит нужную аудиторию, забегая в неё и присаживаясь на своё место. Стоило ему только опуститься на сидение, как тут же рядом с ним оказался Фёдор, со своей паршивенькой улыбкой на бледном лице.       Удостоив его взглядом, Николай поправил светлые пряди, отворачиваясь. Ему вновь предстояло беседовать с темноволосым одногруппником около двух часов, и всё бы ничего, но аметистовые глаза парня стали темнее на несколько тонов, словно предупреждая Гоголя не погружаться глубже в этот омут. Но проходили минуты, а его сосед не обмолвился с ним ни словом; он продолжал молчать и лишь изредка поглядывал на него.       Решив более не отвлекаться, Николай принялся за учёбу, вникая в тему сегодняшнего занятия. Время тянулось невыносимо медленно; беседа не вызывала интереса и была скучной, и поэтому, переведя взгляд на приоткрытое окно, Гоголь задумался, вглядываясь в море кудрявых облаков на утреннем небе.       Пара подходила к концу, когда Достоевский, ранее вовсе не заинтересованный в своём соседе, обернулся, садясь в полуоборот к Николаю. Заметив это краем глаза, юноша не подал виду, продолжая усердно писать. Почувствовав холодящее прикосновение на своём запястье, Гоголь уже было собирался возразить что-то, поворачивая голову, но его рот ловко заткнул чужой язык.       Худые пальцы расположились на подбородке, а сиреневые глаза так и глядели в светлую радужку Николая. Мокрый язык «крысы» лихо орудовал в его рту, заставляя глотать накопившиеся слюни, а иногда и глухо постанывать от удовольствия; благо, никто не слышал их. Шершавые губы снова и снова касались нежных уст, раздирая кожу до алых капель крови, пропитывая её запахом табака с оттенком ментола, оставляя этот привкус. Аккуратные касания пробирали холодом до дрожи, в то время как Фёдор, тяжело дышавший, опалял кожу вокруг шеи юноши горячим дыханием и наслаждался фактом того, что первым испробовал его на вкус. Первым почувствовал незнакомый ранее привкус — терпкий, солоноватый с частичкой едва уловимой корицы.       На губе сияли красные разводы; в светлых глазах парня так и застыло удивление; переменившись в лице, он вытер лишнюю влагу с уст, невольно признаваясь себе в поражении. Неожиданная близость оставила после себя только приятные ощущения, но хотелось большего — большей нахальности, дерзости и неожиданности со стороны Достоевского, хотелось вновь почувствовать приятную власть.  — А неожиданность твой конёк, — игриво подметил Гоголь, смело заглядывая в тёмные глаза собеседника.       Фёдор, убрав за ухо пару чёрных прядей, улыбнулся, скользя взглядом по его миловидному личику, переводя взор на пунцовые уста, девственность которых он нагло забрал, отнял, не спрашивая ни у кого разрешения.       Взглянув на циферблат, Достоевский поднял глаза, читая во взгляде Николая заветное желание; мольбу, которую он насильственно вытянул, являя миру его истинное обличие. Пара секунд, и светлый носик Гоголя маячил перед ним, иногда касаясь его — заострённого и холодного.       Разодранные губы прикасались нежно, аккуратно, с некой робостью, а мокроватый язык не спеша исследовал Фёдора. Мягкие ладони опустились на хрупкие плечи, немного ёрзая и сминая рубашку под собой. Светлые локоны выбились из ранее красивой косы, спадая и прикрывая лица обоих. Усмиренный Достоевский, лишь прикрыв тёмные очи, сомкнул длинные руки за спиной Николая. Звонкие причмокивания иногда раздавались в аудитории, сливаясь с посторонними звуками так, чтобы никто другой не заметил их — двух противоположностей, которых тянуло друг к другу словно магнитом.       От одного веяло сигаретами, от второго корицей; один оставался мрачен, подобно грозе, другой же весёлым, как никогда; Фёдор дерзок, нахален, а Гоголь нежен и покорен. Словно небо и земля, они были непостижимы друг для друга, пока не настал ураган, соединивший два берега вместе в одном стремительном потоке ветра.       На ресницах застыли маленькие солёные капли, а из глаз как будто вылетали золотистые искры. Персиковые уста припухли; на щеках Николая появлялся румянец, пока засов стальной двери Достоевского со скрежетом разламывался напополам, впуская гостя в чуждые ему дали. В зрачках Гоголя читалась искренность, собачья верность, описанная в сказках чудаками, словно и не существующая вовсе.       Солнечные лучи попадали сквозь стеклянную гладь в аудиторию, да так, что казалось, будто само солнце осветило их, благовея. Тепло разливалось по артериям, придавая сил, пока сердца бились в унисон, переполняясь через край вдруг нахлынувшими чувствами. Внешний мир поблек для обоих, лишь слышались отдельные звуки, и то глухо, словно за каменной стеной осталось иное измерение. Взгляды пересекаются, а руки складываются в замок, соединяя и без того нужные друг другу сердца.       Серая картина снова пропиталась яркими красками, сияя за хрупкой витриной, только вот картиной в этой игре оказался Фёдор , а витриной — Николай.