Ирис Кид

- Сколько мужчин у тебя было до меня? – не выдерживает Энсеррик. Вопрос неуместный, за такое вполне можно схлопотать пощёчину – или, в его случае, быть выкинутым в огненное озеро, ближайшую пропасть, куда угодно. Но он не может не спросить. В конце-то концов, что ему терять? Ирис потягивается, прогибаясь в позвоночнике так, что её груди приобретают вид совершенно провокационный. - Ты в самом деле хочешь это знать? – лениво осведомляется она. - Не хочу, - подумав, отвечает он. Какая, в самом деле, разница, если сейчас она здесь, с ним? Боится облажаться, вот что, честно признаётся он себе. Никогда не боялся с прежними своими женщинами. Когда был прежним. Но сейчас-то он не прежний. Как из детской загадки – без рук, без ног. Или можно сказать ещё неприличнее – зачем ей такой, как он, если вокруг толпы нормальных мужиков? - Вообще-то, я тоже волнуюсь, - говорит Ирис. – В некотором роде, ты мой первый мужчина. Энсеррик хочет быть первым, последним и вообще единственным в её жизни. Но… Но… Однако, сейчас она здесь, с ним, хотя могла бы выбрать тифлинга или любого из дровийских мужчин: такие женщины, как Ирис, никогда не остаются без внимания, будь им хоть шестнадцать, хоть триста шестнадцать. И он решает брать от жизни всё, что можно. В конце концов, может, это их последняя ночь. Энсеррик всё-таки надеется, что нет. Ирис медленно втирает в кожу масло, пахнущее розой и чёрным перцем - её гибкие пальцы скользят по плечам, ключицам, соскам, оглаживают рёбра и живот. Энсеррик смотрит. Ничего больше ему не доступно. Дыхание Ирис становится прерывистым – пальцы движутся по внутренней стороне бедра, под коленями, икрам, ступням. Энсеррик и сам поступил бы так же – ласкал бы её всю, от макушки до пальцев ног. Её кожа блестит от масла, её глаза горят ярче множества свечей, расставленных по комнате. Она вынимает его из ножен, чуть вздрагивает, когда холодный металл прикасается к коже – там, где совсем недавно касалась пальцами сама себя. - Видишь, всё возможно, - шепчет она, прикладывая его плашмя между ног. Металл холодный. А Ирис горячая как река в преисподней. Она сдвигает его то так, то этак – вверх, вниз, прижимается, изгибается, стонет, не боясь, что всполошится весь Лит Миатар. Затихает, наконец, раскинувшись на сбившихся простынях, положив его рядом, согретого теплом её тела. - Будем спать как Тристан и Изольда, - говорит она сонным, полным довольства, голосом. - Как Изольда и меч Тристана, - замечает Энсеррик. - Изольде, дурочке, такое и в голову бы не пришло. - Никто не подсказал. Ирис усмехается. - У меня монополия на пользование волшебным мечом. И это успокаивает Энсеррика лучше любых других слов. И ещё – руки, прижимающие его к её телу.