фон Ким фест: сборник вакханалии

Осенним утром, при легком морозе и сером небе в вышине, молодому барину положено заниматься многим, очень многим, но Чонский думает, что пробираться через поле, таща за собой упрямую лошадь, потому что его она не слушает, в список этих дел никак не попадает. А ведь маменька говорили, что лошадь эта не для него, что необъезжена еще, что нужно подождать некоторое время, пока лошадь научат послушания. Сейчас Чонский жалеет о своей вспыльчивости, о гордости, о брошенной на выходе фразе, что «лошадь моя, и я сам объезжать её буду». В прочем маменька на это внимание не обратили, а отец только усмехнулся, и вот уже он на заре идет к конюшням, чтобы добиться расположения и покорности от своего будущего боевого друга.   Почему объезжать барин решили на рассвете? Да, потому что днем конюшни были под пристальным наблюдением их служки Чихуна, который этих самых лошадей и кормил, и поил, и даже барину бы не позволил просто так к ним подойти.   Но то ли вся везучесть барина решила собраться и истратиться в один момент, то ли Чихун успел проклясть юного бестолкового барина своего, но после успешного утреннего похищения своей же лошади, сейчас Чонгук тащит её за собой с завидным упрямством. На кой-чёрт вообще он поехал в сторону полей? А лошадь эта треклятая тоже хороша! Стоило лишь отъехать от особняка на приличное расстояние, как та засуетилась, забрыкалась, грозя Чонского скинуть, на что тот, от беды подальше, спешился, а после, как лошадь утихомирилась, взял её под вожжи и пошёл в сторону дома. Во всяком случае, он думал, что он идёт в сторону дома.   Земля под ногами противно чавкала, напоминая о том, что время не самое подходящее для пеших прогулок. Он успел думы разные передумать, как о том, что маменька волнуется нервов своих не щадя, как отец не демонстрирует, но тоже переживает, знает, что наказание получит, даже готов признать, что провинился, но почему-то на фоне всего этого он вспоминает про Чихуна, который наверняка уже проклял его не менее сотни раз, и сердце его сжалось уже не единожды, потому что барская лошадь, молодая, сильная красивая лошадь, которую уволокли из-под носа, а он ведь и не заметил. Чонгук представляет себе метания бедного служки, и до того ему смешно становится, до того весело, что и поле кажется не таким широким, и утро не таким серым, и к дому-то всего-ничего. Вон он сейчас обогнёт тот холмик, а там и особняк покажется, или это не он здесь всё своё детство провёл, убегая в детские годы от учителей, прячась и отхватывая после тумаков от отца. Чонгук знает эти места, как свои пять пальцев. И ведь ничего, что он уже два года в семинарии, ничего, что приезжает только на каникулы. Детские воспоминания не сотрёшь.   — Вот на этот холм подняться, — обращается Чонгук то ли к небу, то ли к лошади, но отвечать ему никто не спешит, — и покажется, вот сейчас покажется… Погоди, друг мой, — да, в этот раз он точно обращается к лошади. — Или я ошибся, или мы всё это время шли не на север.   Они обходят один холм, а поместья нет, идут за следующий, а того даже на горизонте не виднеется. Лошадь в ответ на абсолютную растерянность молодого господина негодующе фырчит, одним своим громким «фрррр» выражая всё скопившееся в адрес молодого барина неодобрение. Чонский его принимает с покорно опущенной головой.   — Но ведь мох… Мох — это же юг… Он же только туда и указывает.   Он начинает перебирать в памяти всё, чему учил его старый лесничий, который часто водил молодого барина на прогулки и рассказывал о расстениях, природных хитростях, да вот только то ли ученик из Чонгука не очень получился, то ли в тот момент его больше интересовало деление на съедобное-несъедобное, потому что он продолжает и продолжает повторять, что «мох — это же южная сторона», словно сейчас, услышав его слова, мироздание в спешке поменяет местами стороны света, и позволит молодому барину попасть домой, позволяя продолжать греться у камина и не выходить более, сколько бы необъезженных лошадей не появилось в их поместье.   — Боюсь вас огорчить, юный господин, но, если моя память мне не изменяет, а я сам всё ещё нахожусь в полном уме и здравии, то ещё сегодня утром мох рос на северной стороне деревьев, что точно ровно настолько же, как и то, что солнце встаёт на востоке, садится на западе, а я валюсь от усталости, и готов продаться вам в вечное услужение, если у Вас найдется немного воды для странствующего путника.   Чонгук резко разворачивается, едва не поскальзываясь и не скатываясь на землю, и пялится во все глаза на человека, который и появился словно из ниоткуда, возник, как из-под земли, посреди угрюмого и голого поля. Он смотрит во все глаза, пытаясь понять действительно ли тот в полном уме и здравии, о чём самолично уточнял буквально несколько секунд назад, потому что внешний вид его говорил абсолютно иначе. Растегнутая цветастая рубашка, обнажала грудь, на поясе штанов висели полосы блестящих монеток, которые начинали звенеть от малейшего колебания (Чонгук в очередной раз удивляется, как он только не услышал, что к нему кто-то подошёл), на плечах то ли шаль, то ли платок, так и не разберёшь, на ногах высокие сапоги, полностью замызганные в болоте, волосы взлохмачены, глаза красные, и улыбка, в противовес внешнему виду, широкая, радостная, искренняя.   Чонгук теряется ещё на секунду, хлопает глазами, совершенно по-детски, и уточняет неверяще:   — Мох на севере?   Незнакомец любезно спешит помочь:   — Мг, на нём самом.   — Разве не на юге? — он пытается ещё раз.   — Уж простите, сударь, — окончательно ломает его надежды незнакомец.   — Ах, как же так, — если бы Чонский был особью более юной и более женственной, то отпаивать бы незнакомцу его валерьяной и на руках нести в ближайшее поселение (это в случае, если загадочный незнакомец человек благородный, что нам ещё предстоит выяснить), но, к счастью, Чонский всё ещё Чонский, а посему он собирает всю свою растерянность в свой знатный кулак, выдыхает громко, а после вдыхает, и вспоминает, как незнакомец говорил что-то о помощи путнику, как тот и сам спешит повторить.   — Ну, раз мы сумели разобраться, что ваш учитель географии знатно оплошал, то могу я снова спросить не найдётся ли у молодого барина немного воды иль может быть чего-то другого столь же жидкого? — спрашивает тот и подмигивает, от чего Чонский склонен покраснеть и почти схватиться за сердце.   Чонгук оглядывается на лошадь, показательно бьёт себя по карманам, демонстрируя, что нечего, к сожалению, путнику предоставить.   — Простите, — говорит он, — но я не рассчитывал, что моя поездка будет долгой, потому не захватил с собой ни воды, ни еды. Прошу простить, но боюсь, что помочь Вам ничем не смогу, но недалеко отсюда есть поселение, где вы сможете найти всё, что вам так необходимо.   — Недалеко, — повторяет тот. — Насколько недалеко?   — Если бы я шёл на север, то оно было бы буквально за этим холмом, — указывает Чонгук на злополучный холмик, — но так как мох — это север, а не юг, — вздыхает Чонгук, и слышит выразительный смешок со стороны собеседника, — то я думаю, это примерно в двух милях отсюду.   Чонгук слышит разочарованный вздох собеседника и спешит его утешить, что это не столь уж далеко, как может показаться, и люди у них там приветливые, да вот только, когда он оборачивается, то вместо грусти видит в глазах незнакомца шальной блеск. Не сказать, что Чонгуку это нравится и, к тому же, кому бы вообще что-то подобное понравилось?   — А лошадь ваша, сударь?   — Моя.   — А живете вы в этом поселении?   — Да, — не успев даже подумать, а стоит ли, отвечает Чонгук, а после видит как к блеску в глазах добавляется ещё и победная ухмылка, и громко сглатывает, предчувствуя, что ничего хорошего из этого не получится.   — А что ж Вы, сударь, при лошади, а пешочком ходите, неужели животное жалеете? — незнакомец подошёл совсем близко к животинке, а та стоит себе, как и раньше, мордой в землю уткнулась, и пытается найти то, что после летней поры осталось. — Аль это не вы пешком ходить изволите, а лошадь вас слушать не слушает, м?   Чонгук дергается в сторону, и лошадь тянет за собой за вожжи, а та стоит. Чонгук отходит ещё дальше, а она снова стоит. Чонгук говорит ей «пошла», и пытается с места её сдвинуть, когда незнакомец подходит к нему до грубого близко, что заставляет Чонгука опешить. Кроме дорогого друга и папеньки никто настолько тесно в личное пространство молодого человека никогда не вторгался, а потому когда его обдаёт запахом сырой травы и холодного воздуха, доносящегося от незнакомца, он начинает паниковать. Он тянет на себя вожжи со всей силы, так словно сможет ими защититься. Он слышит, как лошадь фырчит недовольно, но продолжает тянуть. Он молит всех известных ему богов, чтобы упрямое животное сдвинулось с места, и они поскорее убрались от сейчас уже откровенно пугающего незнакомца, но всё получается не так, как о том молились.   — Что ж вы, сударь, так лошадь-то пугаете? — Начинает мужчина, ярко улыбаясь. — Не стоит меня сторонится, я лишь хочу попросить вас о небольшой услуге.   Пускай после Чонгуку будет стыдно, пускай маменька скажет, что люди его круга должны помогать обездоленным, пускай будет то, что должно быть, но потом. Сейчас Чонгук не хочет никому помогать, а в особенности всяким вечно улыбающимся странно выглядящим случайным встречным. Он хочет домой, к маменьке, в тепло и уют, а не стоять посреди поля, и молиться, чтобы его случайный знакомый был достаточно в своём уме и достаточно благоразумен.   — Какой услуге? — спрашивает нехотя, и он клянётся, что собеседник его интонации понял, а от того улыбается ещё шире и вожжи к себе перетягивает.   Он смотрит на Чонгука долго, пристально, запоминая словно, и Чонгук не выдерживает прямого взгляда, отворачивается. Незнакомец все же отводит взгляд и радостно объявляет:   — Я безумно рад, что вы все же согласились мне помочь, сударь. — Чонгук хочет заметить, что он ещё ни на что не соглашался, но, кажется, его уже никто не слушает. Всё ещё незнакомый наглец с силой вырывает вожжи из рук Чонгука, хлопает лошадь по боку, резво вскакивает в седло и смотрит на того сверху вниз, демонстрируя, что именно он имел в виду. — Простите сударь, но к поселению две мили, а к Петербургу целую бесконечность и сбитые в кровь ноги, а посему позвольте поблагодарить вас за щедрость и откланяться.   Чонгук не знает, что делать. С ним такое безобразие происходит впервые. Он не знает, что говорить, что делать, да и стоит ли вообще что-то делать. Он смотрит на то, как незнакомец резко разворачивается, что из-под копыт лошади только земля летит, как лихо тот управляется с недавно непокорным животным, как тот громко смеётся, закидывая голову назад и где-то в этот момент Чонгук осознаёт, что его обокрали, над ним посмеялись, а вот этого он уже простить ему не сможет.   — Скажите мне своё имя, — кричит он вдогонку. — Я требую, чтобы вы сообщили мне своё имя, сударь!   Он уже и не рассчитывает, что его услышат, но лошадь приостанавливается, всадник оборачивается в его сторону и Чонгук снова видит, как тот широко улыбается.   — Будете в Петербурге, спросите Кешу! — кричит тот и машет рукой. — Если вы захотите дуэль, то я не посмею вам отказать.   Лошадь под всадником ржёт, словно насмехаясь над очередной растерянностью Чонгука, а после легко пинка в бок пускается в галоп. Чонгук чувствует себя преданным собственной лошадью.