фон Ким фест: сборник вакханалии

В жизни молодых людей в Имперской России интересные вещи происходят постоянно. На то она и имперская, на то и люди молодые.   Чанбин не помнит, когда именно он задумался о семейной жизни, но четко помнит, что мысль ему не понравилась совсем. Ему, как и каждому уважающему себя кадету хотелось выбить из своих молодых годов все, что в принципе было возможно, а возможностей таких было хоть отбавляй. Потомок Чонских-Ланских-Рогатых в своем окружении был человеком популярным и вниманием не обделенным. Со сложной фамилией, но легкой судьбой, он не задерживался надолго на одном пристрастии ни в увлечениях делами, ни в увлечениях сердечных, считая, что молодость нужно проводить ярко и так, чтобы после слагали легенды (он все еще искренне не верит, что знакомство его родителей началось с кражи лошади, а продолжились дуэльными страстями, но об этом гласит история, а с историей не спорят). В общем, барин был молод, горяч и безрассуден, с каждым годом все больше напоминая Чонгуку Эдуардовичу своего отца, благо с цыганами не якшался.   Когда папенька заявляет, что Кимские собирают бал (собирают, конечно же, Сокджин Юрьевич, но Намджуну Алексеевичу никак не отвертеться), на котором изволят представить избранной публике своего юного воспитанника, Чанбин готовится к веселым танцам, вкусной еде и хорошей компании, так как слава о баллах Сокджина Юрьевича гремит в самом Петербурге и даже дальше. В день, к которому все готовились тщательнее чем к дню рождению, в поместье Кимских собираются все власть имущие мира сего, а если быть точнее, то уезда, столы ломятся, музыканты играют, гости веселятся.    — Вы, как всегда, потрясающи, — выражает общий восторг организацией Хосок Андреевич, заглядывая в глаза хозяевам и ярко улыбаясь.    — Даже не пытайтесь, голубчик, — предупреждает его Сокджин Юрьевич, — вы все еще должны мне ту фарфоровую вазу, которую столь беспечно разгромили в прошлом году, — на что Минский и Ланской-Рогатых пристыжено опускают глаза, отгоняя воспоминания о пьяной вакханалии, которую они творили в прошлом году, отплясывая канкан, споря о юных годах и считая у кого ранений было больше (ведь больше всего оказалось у Намджуна Алексеевича, ведь жить со вспыльчивым, но жутко обаятельным немцем ох, как не просто).    — Обожаю общий семейный сбор, — Хенджин улыбается Чанбину, кивая в сторону их родителей, — так отца может смутить только дедушка. Даже папенька в этом проигрывает без малейшей возможности на победу.   Чанбин Хенджина знает с самого рождения и, кажется, их дружба, вечные вызовы на дуэли и безоговорочная преданность были предрешены самой судьбой, а эти шуточки в сторону отцовско-дедушкиных отношений тема вечная, как мир.    — Так кого там твоей дедушка собрался представлять. Не слышал, чтобы у него был воспитанник, — интересуется Чанбин.    — Оу, — играет тот бровями, — Чонский-Ланской-Рогатых заинтересованы? — Хенджин обожал называть его по фамилии, и Чанбин обычно ничего против этого не имел, собственно, как и сейчас.    — Я всегда заинтересован, но пока я в глаза не видел юное дарование, о котором весь вечер распинается твоей дедушка.    — Потерпи ещё минуту и сам все увидишь, — подмигивает ему Хенджин, и предательски сбегает в сторону родственников.   Чанбин наблюдает, как тот подлетает к дедушке, шепчет что-то ему на ухо, а тот, начиная улыбаться, кивает ему в ответ. Сокджин Юрьевич стучит по боку хрустального бокала, привлекая всеобщее внимание.    — Любезные дамы и господа, я хотел бы поблагодарить вас за ваш визит в наше скромное семейное поместье, — начинает он, слегка выделяя голосом слово «скромное», прекрасно осознавая, что его поместье можно назвать как угодно, но только не так.— Сегодня я собрал вас всех, так как имею честь представить достопочтенной публике своего воспитанника, сына моего дорого друга, который не смог присутствовать сегодня, но многим из вас он хорошо известен. Прошу вас горячо поприветствовать Феликса Лиграна.   Аплодисменты пришли на смену внимательному молчанию. Слуги открыли двери, и в зал легкой и уверенной походкой вошел он. Красивый, изящный, обаятельный. Феликс Лигран. Смотря на юношу можно было понять: он знает, что он красив, и держался соответствующе этому знанию.   Чанбин чувствует подкатывающее волнение и на секунду злится на Хенджина, потому что тот мог бы и предупредить, что воспитанник его дедушки такое совершенство. Он смотрит, не отводя взгляда, наблюдает, как Феликс проходит по залу, обаятельно улыбаясь, приветствует пока еще не знакомых ему людей, одним только своим видом располагая к себе.   — Я знал, что он тебе понравится, — появляясь из ниоткуда сообщает Хенджин.   — Исчезни, предатель, — предлагает Чанбин, а потом замечает, как Феликс поворачивается в их сторону, его глаза загораются узнаванием, и он направляется к ним. — Почему он идет сюда?   — Может быть он просто хочет поздороваться со своим старым другом, — прилетает в ответ. — У тебя есть десять секунд, чтобы взять себя в руки, потому что я собираюсь представить вас друг другу. Не благодари, мой дорогой.   Хенджин всегда был необычайно ловким, но в момент, когда тот за секунду ловит Феликса под руку, поворачивая его в сторону Чанбина, подмигивает отцу, стоящему в другом конце зала, который понимает всё мгновенно, и направляется к организатору торжества, отвлекая его разговорами и шутками, Чанбин готов благодарить и молиться на эту черту своего друга.    — Ах, да, позвольте вам представить, — как-бы между делом обращается наследник Минских к юному дарованию, — это известнейший повеса и кутежник, кадет, но раздолбай, а также мой лучший друг из всевозможного списка лучших друзей Чанбин Чонский-Ланской-Рогатых. Прошу не любить и не жаловать, но уделить ему минуту Вашего драгоценного внимания. Ох, кажется это вальс? — Хенджин подмигивает Чанбину, подталкивает к нему Феликса, который с слова сказать не успевает, и ускакивает гибкой ланью занимать наблюдательную позицию в первых рядах.    — В-вы позволите? — теряя и находя в себе слова, силы и чувство собственного достоинства, спрашивает Чанбин и подает руку, предлагая.    — Конечно, — улыбаясь отвечает Феликс, и становится к нему чуть ближе, отчего земля почти уходит из-под ног, а над головами воспаряют маленькие херувимчики.   Они танцуют так невыносимо долго и так несправедливо мало, что у Чанбина успевают вспотеть ладони, остановиться сердце, а после снова начать биться, проскочить перед глазами вся жизнь до и план жизни на после, а в реальности же он несколько минут только и делает, что смотрит на Феликса, и взгляд только успевает отводить, когда тот смотрит в ответ. Вспоминает единственный момент, когда услышал его голос, это «конечно», и хочет спросить уже что-то еще, когда на всех парах к ним, танцующим, молодым и прекрасным, несется фон Ким, и разведя их подальше друг от друга, смотрит на Чанбина, как на злобного похитителя и нарушителя его, фон Кимовского, спокойствия.    — Я безумно польщен, что мой воспитанник привлек ваш юный интерес, но, думаю, одного тура вальса на сегодня достатошно, — показательно безразлично говорит тот, а Чанбин замечает, что у Феликса краснеют уши и появляется робкая улыбка.   И это все. Это финал. Никаких дуэлей больше и не надобно, потому что Чонский-Ланской-Рогатых сражен и повержен окончательно и бесповоротно.  

***

  Когда юный Чанбин пытается спросить совета, то ему вдруг оказывается подозрительно не к кому обратиться. Он мучается относительно недолго, до тех самых пор, пока Хенджин не произносит вслух то, что терзает не одно поколение мужчин семей Минских, Ланских-Рогатых, Кимских, и многих-многих до.    — Говоришь уши покраснели? — деловито спрашивает Хенджин.  — Мг.    — Говоришь, улыбался? — заходит тот на второй круг.    — Да, — вспоминает Чанбин и сам расплывается в улыбке.    — Фу, убери это со своего лица, — кривится друг. — В таком случае, я могу тебя и обрадовать, и огорчить, но так как я твой друг, то я тебе помогу справиться со всеми огорчениями, которые подготовила для тебя судьба и мой дедушка.    — Это все очень мило с твоей стороны, но при чем тут твой дедушка? — откровенно недоумевая, спрашивает Чанбин.    — Ах, как наивна молодость и глупость, — прикладывая руку к сердцу показательно вздыхает Хенджин. — Он при том, что принцесса уже твоя, а вот сражение против дракона, охраняющего башню, еще никто не отменял, — деловито замечает тот. Чанбин же на этом моменте за сердце хватается совсем не наигранно, и готов уже в честь Хенджина храмы строить, лишь бы тот его не мучил, но тот продолжает, хитро улыбаясь. — Но у нас с тобой как раз есть один знакомый, который этого самого дракона на лопатки уложил.  

***

  Когда Хенджин говорил про хорошо им знакомого человека, то он никак не ожидал, что тем окажется Юнги Владимирович. Хотя это было не так уж и сложно предсказать, но все же. Чанбин, который в делах сердечных не привык советоваться даже со своими родителями, сейчас чувствовал себя и вовсе растерянным, но цель оправдывала средства, а потому он слушал внимательно, стараясь не пропустить ни словечка.   — Обычно мужчинам нашего социального статуса достаточно завоевать ответную симпатию понравившегося, но в случае если твой избранник как-либо связан с фон Кимом, то у меня для тебя плохие новости, — с трагичным выражением лица сообщает Минский, а Чанбин удивляется тому, насколько старший в этот момент был похож на Хёнджина.    — Но вы ведь как-то вышли отвоевали дядюшку Чимина, значит и эта проблема решаема, — не желает сдаваться Чанбин, а Минский вздыхает, услышав «отвоевали», и думает, что это действительно была война.    — Да, есть один вариант, — ухмыляется Юнги Владимирович. — Я надеюсь, тебе нравится преферанс.