После острова на материк

«Лилль встретил холодно». Эти три слова я, собравшись с силами, вывел карандашом на коленке на обратной стороне старого чека, который нашелся в кармане куртки. Буквы получились скачущими и кривыми, почти нечитабельными, а все потому, что трамвай, на полном ходу мчащийся по Первомайской, как обычно, судорожно трясло. Мне повезло занять одно из любимых мест: из тех одиночных, расположенных в хвосте позади парных кресел. Было около десяти часов утра, к этому времени основной поток пассажиров уже разъехался по рабочим местам, так что салон был полупустым. Ранний сентябрь. Я проснулся непривычно рано и бодрым, и, будучи не в силах ничего с этим сделать, смирился и встал. Первый учебный день на последнем курсе университета. Мой первый день после возвращения с обмена в период прошлого семестра. Последний год мой курс проводит во вторую смену. Первая пара начнется через два часа. Я попытался вникнуть в то, что только что написал. Я смотрел на придуманную фразу как на малознакомого соседа, заговорившего с тобой на лестничной площадке, пока ты открывал дверь, а потом без всякого приглашения и совершенно нахально последовавшего за тобой в квартиру — с недовольством и недоверием. И, признаться, с такой реакцией на свои попытки начать повествование я уже неоднократно сталкивался. Может, потому что я давно ничего не писал и на самом деле потерял доверие сам к себе — впрочем, пожалуй, именно поэтому я решил попробовать снова. А может, и на этот раз я почти уверен, что я недоволен, потому что сама по себе получившаяся фраза ни о чем. Я даже не могу назвать ее предложением. Чего-то не хватало. Кого, по-моему, «встретил» Лилль? Его, ее? Еще до того, как я туда приехал, я чувствовал, что этот город меня вдохновит. Я представлял себе, особенно во время бессонницы, как буду бродить по его живописным улочкам, по воскресеньям ходить на рынок за сырами и фруктами, проводить вечера на главной площади за столиком одного из кафе с бокалом пива или вина, прямо как местные, и запоминать каждую деталь, возможно, делать заметки, а потом спустя какое-то время наконец напишу новую книгу, хотя бы рассказ. Я думал, что после жизни во Франции для меня все изменится, хотя бы отчасти. Но вот оно, утро в моем родном городе, я еду в университет в трамвае, а не на метро, потому что еще слишком рано, а метро слишком быстрое, и под землей не видно облаков, которые я стал рассматривать, разочаровавшись в словах на чеке. Мне казалось, что облака сегодня движутся по небу ровным строевым шагом, не обращая внимание ни на хаотичные порывы ветра, ни на погруженного в себя студента в трамвае. Солнце светило ярко, трамвай по-прежнему жутко трясло. Меня одолевал сон. Когда я вдруг почувствовал, как чек выскальзывает из моих пальцев, я едва не подскочил от неожиданности. Чек был беззастенчиво похищен из моих рук пассажиром, вошедшим на последней остановке. Признав в нем своего знакомого, я расслабился и отвернулся к окну. — Лилль встретил холодно? Что бы это значило? — полюбопытствовал мой знакомый. В отражении стекла мне было видно, как он продолжал вертеть бумажку в поисках какой-нибудь подсказки. — Ничего. В этом вся проблема. Мара! — нервно окликнул я его, заметив, с какой внимательностью тот продолжал вчитываться в бессмысленный текст. Это смущало и злило, и когда я понял, что вызвало у меня такие эмоции, то засмущался и разозлился еще больше. — Верни мне чек. — Пожалуйста, — пожал плечами Мара. Он улыбнулся. — Неужели ты уже работаешь над домашним заданием? Вот это настрой! А говорил, что больше не можешь писать. И правда. С моим знакомым мы повстречались всего пару дней назад. После возвращения из Франции у меня было чуть больше месяца до начала учебы, которые, немного послонявшись в городе, я решил провести на даче с бабушкой и дедушкой. И все это время я жил по самому простому расписанию, старался ни о чем особо не думать и наслаждался тишиной. Но в тишине и шепот страшнее крика. Время от времени я, надеясь на просветление, открывал компьютер и упорно сверлил взглядом девственную белизну экрана с призывно подмигивающим курсором. Каждый раз я в напряжении держал пальцы над клавиатурой, в ожидании, когда призрачная идея мощным потоком выльется в текст, который унесет меня к тому берегу, где я был всего несколько лет назад, когда из-под моего пера с искрами выходили зарисовки, рассказы и даже объемные произведения, порой достигающие двух сотен страниц. Однако это невероятное состояние ко мне больше не возвращалось. Как я ни пытался, не мог отыскать к нему дорогу, и очень тосковал. Примерно в середине августа мне довелось наткнуться на объявление о наборе десяти студентов на бесплатный курс для молодых писателей. Отбор осуществлялся на основании работ, присланными претендентами. Ознакомившись с критериями, я выбрал свой старый рассказ, бравший скорее идеей, а не мастерством. Но потом, словно очнувшись от наваждения, закрыл объявление и отложил компьютер в сторону. Несколько дней проведя в сомнениях, я наконец решил посоветоваться с семьей. — Ну, попробуй! Отчего бы не попробовать? — философски подошел к вопросу дедушка. Дедушка — военный стратег: он точно знает, как давать советы, чтобы, с одной стороны поучаствовать в разговоре, а с другой ничего конкретного не рекомендовать, в результате никак не повлияв на окончательное решение. — Не знаю. Я никогда не верил, что писательству можно научить. Влияние наставника отличается от влияния критика. Стиль, манера, форма и концепция — на мой взгляд, все это должно формироваться индивидуально, без авторитетного влияния со стороны. Да! Именно индивидуальность определяет настоящего писателя. И в итоге она либо есть, либо ее нет. — И что, как считаешь, есть она у тебя, эта индивидуальность? — уточнил дедушка. Разгоряченный, я вдруг по-настоящему задумался. — Была, — помолчав, с горечью признался я, опустив взгляд в пол. — Главное, чтобы учебе не мешало, — важно резюмировала бабушка. После этого разговора я немедленно подал заявку и получил приглашение уже через неделю, с тех пор не сомневаясь, что выбрал правильно. Сколько себя помню, у меня никогда, даже в глубоком детстве, не было мечты о будущей профессии. Из любопытства я просматривал свои детские блокноты, спрашивал у родителей, но ничего конкретного так и не узнал. Когда вопрос уже стал ребром, в последний момент я выбрал юридический, решив, что это поможет мне развиваться и лучше узнать мир, который я описываю в свободное от учебы время. Однако в течение семестра времени на творчество, которое, как оказалось, юриспруденцией не стимулируется, критически не хватало. Приходилось ждать каникул, во время которых после сессии ничего, кроме как лежать и не двигаться, не хотелось, что, естественно, процессу также не способствовало. Со временем цепочка замкнулась, и с невозможностью писать пришла неспособность. И я застрял. На приветственном собрании мне не запомнился никто, кроме Мары. Он опоздал, шумно и неуместно извинялся, с грохотом занял единственное свободное место справа от меня. Ему сказали представиться. — Мара, поэт, — просто, но с гордостью сказал он, широко улыбнувшись. Было видно, что ему очень нравится представляться именно так. Не дожидаясь дальнейших расспросов, он спокойно пояснил, что, когда он творит, для мира у него нет другого имени, кроме этого, и попросил, чтобы к нему обращались только так и никак иначе. — Это действительно помогает мне лучше чувствовать поэзию, — загадочно подытожил он и с тех пор до конца собрания ни разу не заговорил. Представление вновь пошло своим чередом. Во время перерыва на обед Мара снова подсел ко мне. — А я читал твою отборочную работу. Хорошо, что их уже опубликовали на сайте. Мне было ужасно интересно взглянуть на лучших. Говорят, кандидатов было почти две сотни. Ну, что сказать, недурно! Но надеюсь, дальше будет лучше. Кстати, твой рассказ мне понравился больше всех. По-моему, здорово ты обыграл значение слов, которые уже потеряли свою настоящую ценность, но до сих в ходу. Ведь и правда, большинство людей совершенно не представляют, о чем говорят! В общем, это было очень оригинально. Пока он говорил, я не отрывался от еды, терпеливо ожидая, когда словесный поток наконец иссякнет. Речь его была хаотична и экспрессивна, даром что поэт. Неожиданно эта характерная деталь зародила во мне небольшой интерес к беседе. — Что насчет тебя? Я думал, что по правилам отбора к участию допускалась только проза. — Я и отправил прозу. Видимо, ты не читал работы других конкурсантов. Ну и зря. А насчет меня, я решил попробовать себя в новом жанре. Подумал, вдруг поможет по-новому раскрыться? Хочу, чтобы этот опыт помог моим стихам. Дело в том, что в последнее время я убежден, что им чего-то не хватает. Эта мысль не дает мне никакого покоя. Невозможно так работать! Ты же меня понимаешь? О да, я вынужден был признать, что мне определенно знакомо это чувство. Оно похоже на когтистое чудовище без морды, ломающее на мелкие, ничего более не значащие части то, что так долго и трепетно строилось, прямо на глазах у тебя, обхватившего голову руками от бессильного ужаса при виде этого душераздирающего зрелища. Я уже давно перестал понимать, как с ним бороться, потому теперь просто смотрел и ждал, пока это насилие прекратится. Но Мара, очевидно, был далек от того, чтобы сдаться, и продолжал бросаться на чудовище, пытаясь спасти свой внутренний мир. — Можно вопрос? — и, конечно же, не став дожидаться моего разрешения, он продолжил: — Почему ты пришел на курсы? Я знаю, что ты уже отвечал на это вопрос перед всеми, но я не думаю, что тебя интересует просто «новый опыт». С другой стороны, лучшим участникам в конце наверняка дадут опубликоваться в литературном журнале, правда, только белорусский текст. Дело ведь не в этом? Я же видел, твоя работа довольно сильная… И сейчас, в трамвае, Мара снова смотрел на меня таким же пытливым взглядом, совершенно открытым и честным, но пронизывающим до костей. По нему было видно, он все еще смаковал про себя эту злосчастную фразу, которую подглядел на чеке, и верил, что она скрывает в себе больше, намного больше. Он, кажется, выбрал меня своим мудрым волшебником и теперь ждал от меня чудес, на которые я был совершенно не способен. — Забудь об этом. — я с досадой смял чек и спрятал глубоко в карман. — Ничего я еще не придумал. Не представляю, как я вообще смогу написать рассказ всего на двести слов, если моя любимая книга — «Война и мир». Сам уже знаешь, что писать? — Верлибр, наверное, — расплылся в мечтательной улыбке Мара. Я решил не уточнять, что вопрос заключался вовсе не в этом. Спустя минуту послышался раздосадованный вздох. Увлекшись, Мара, судя по всему, пропустил свою остановку. Впрочем, его лицо быстро просветлело. — Не беда. Если время позволяет, давай выпьем чего-нибудь холодного? Рядом с твоим корпусом есть хорошее местечко. Заодно и обсудим кое-что. Он привел меня в маленькую кофейню у сквера, как оказалось, аккурат возле моей альма-матер. Странно, что раньше я ее не видел, потому как во время больших перерывов между парами в этот сквер я сбегал довольно часто. Мара птицей взлетел по лесенке вверх и уже с порога сделал заказ. Как дома. Видимо, к нему здесь давно привыкли. Не ломая голову, я решил просто взять то же самое, что и он. Мы присели в глубокие мягкие кресла, и мне сразу стало ясно, почему Мара — местный завсегдатай. В любой такой кофейне цены за чашку кофе превышают ее себестоимость минимум в тридцать раз, а вместе с десертом сумма на чеке, как правило, эквивалентна стоимости обеденного комбо в Макдональдс. В них светло, стильный интерьер, модная мебель. И никаких диванов или кресел. За деревянными столиками на жестких стульях сидят серьезные посетители и хмуро смотрят в ноутбуки, «занавесившись» музыкой из наушников, с уже часа два как пустой кружкой кофе, который, может быть, не так уж сильно им и хотелось. За подобную стоимость в наше время покупают не столько кофе, сколько привлекательное рабочее пространство, которое в то же время недостаточно комфортно для того, чтобы засесть слишком надолго. Но вот мы в креслах в пол-оборота друг к другу, неподалеку — пара диванов, да такие, в которых утонешь ногами кверху, и низкие кофейные столики, до которых сидя просто так не дотянешься. В дальнем конце углообразного помещения — маленькие металлические круглые столики со стульями словно из садового комплекта, выкрашены в нежно-голубые, розовые, желтые цвета. Там же стояла высокая деревянная этажерка, заставленная старыми томиками и какими-то настольными играми. У окна, рядом с диванами, уместилось старое пианино и искусственно состаренный каминный портал. За одним из «садовых» столиков парень и девушка играли в шашки, на диване, комфортно откинувшись, седой мужчина в аккуратном костюме и очках в тонкой оправе читал книгу с веером закладок между потрепанными страницами. Музыка играла тихая и ненавязчивая. Это было место для отдыха, как-будто чья-то старая дача, и называлось оно в каком-то смысле вполне соответствующе — «Бабушка Питта». На мое замечание о даче Мара, конечно, рассмеялся: — Забавно, но все примерно так и есть. Хозяин действительно продал бабушкину дачу, чтобы открыть кофейню, и теперь они вдвоем тут заправляют. Мебель тоже с дачи забрали, так что вещи с историей! Вдохновляет, не правда ли? А ты здорово подметил! Похоже, лирик в тебе еще борется! От неожиданности я чуть не пролил кофе прямо себе на джинсы. Рука дернулась сама собой, и все же я поспешил поставить чашку на столик и, сцепив руки в замок, обратился к Маре: — С чего ты взял, что у меня, как ты говоришь, проблемы с лириком? Он ответил мне долгим и внимательным взглядом, не переставая дружелюбно улыбаться, и я вдруг представил, как смешно, должно быть, выгляжу для него, растерянно и беспомощно. — Глаза, — наконец заключил Мара. — Они у тебя печальные. Постоянно. Не можешь писать, ведь так? Я хотел было сказать что-то, но в итоге просто отвернулся и опустил голову. Я был в определенной степени даже рад, что Мара не стал фонтанировать об этом, как обычно. Какое-то время мы оба молчали, и я, признаться, забеспокоился, не ушел ли он вообще, ибо, видит небо, за время нашего знакомства Мара еще никогда не был таким тихим. Не выдержав, я решил поглядеть на него исподлобья, и едва его узнал. Мара по-прежнему улыбался, но как-то криво, опустив плечи, зажав между пальцами кожаный ремешок браслета. Он был грустный, и что-то внутри меня перевернулось, возможно, в испуге от грядущей посторонней жалости, но в то же время я ужасно хотел услышать то, что он вот-вот мне скажет, и принялся с нетерпением ждать. — Давно? — просто спросил он меня. — Два-три года. — Давно, — кивнул Мара, задумчиво потерев подбородок. — Возможно, университет? В конце концов, юриспруденция, как ни крути, не самая легкая, и уж тем более творческая деятельность. Готов поспорить, все, о чем ты мечтаешь в свободное от учебы время — это лечь и никогда больше не двигаться. Откуда там взяться времени на писательство? — Считаешь, дело в этом? — вяло поинтересовался я, впрочем, версия получилась достаточно справедливой. — Всего лишь представляю, каково разделять себя с тем, что дорого, — загадочно произнес он, вздохнув. — Что ты хочешь этим сказать? — окончательно растерялся я. — Возможно, — как бы не замечая моей всполошенности, произведенной от его последних слов, рассуждал Мара, — писательство не дается тебе так легко, как раньше, потому что ты волей-неволей, но слишком долго сдерживал себя. Перестал реализовывать идеи, оставляя их лишь в форме тени в блокноте или на каком-нибудь клочке бумаги вроде чека. Свеча красива, лишь пока горит. Огарки никому не сдались, и от них избавляются, как от хлама. — Любопытное сравнение. Но если ты все понимаешь, значит, с тобой однажды было то же самое. Как ты справился? — Видишь ли, в поэзии, если свеча зажглась, мы уже ни за что ее не задуем! — подмигнул он мне и вдруг поднялся с кресла, бросив быстрый взгляд на часы. — Ну, мне пора идти. Если побегу, то смогу не опоздать хотя бы на вторую пару. До скорого! Ах да, очень жду твой короткий рассказ для школы. И про «Лилль» не забудь!.. Мара покинул меня так же внезапно, как нашел меня в трамвае, оставив в совершенном одиночестве разбираться со всем тем, что он мне тут наговорил. Я был в некоторой степени потрясен и уж точно запутан. Я был не в силах решить для себя, была ли это его проницательность или всего-лишь догадки, цитаты из книг про подростков или что-то из Есенина. Но задел он меня, конечно, здорово. Вскоре пришла и моя очередь выходить. Пока я собирал себя по кусочкам, бариста пришел собирать пустые чашки и блюдца, после чего поставил передо мной другую чашку со свежезаваренным кофе и направился обратно за стойку. — Извините, я это не заказывал, — окликнул я его. — Подарок от заведения, — мягко улыбнулся он. — Приходите к нам еще.