После острова на материк

Сам по себе Лилль — городок сравнительно небольшой, а кроме того все сложилось так, что каждая из нужных мне локации, будь то общежитие, кампус, вокзал или супермаркет, располагалась в шаговой доступности одна от другой, в целом в пределах минут сорока, так что все пять месяцев я всегда и везде ходил по округе пешком. В довольно старых зданиях университета лифта, разумеется, не было, а сплюснутые узкие домики, бок о бок тянущиеся на улочках, такие характерные для архитектуры этой местности, могли предложить жителям второго этажа и выше исключительно спиралевидную лесенку шириной прохода с плечи взрослого мужчины. И сколько бы человек ни стремились наверх, они обречены идти гуськом, и сколько бы сумок или чемоданов им ни требовалось поднять, они все равно будут делать это на своих двоих. В общем, переместившись из «Бабушки Питта» на факультет, я поймал себя на мыслях об этом, уже преодолев три этажа по лестнице. Впереди ожидало еще столько же, я, конечно, нисколько не устал, но все же остановился, отойдя немного в сторону, чтобы освободить проход. Впрочем, традиционно не так уж много студентов изъявили желание отправиться пешком, вместо этого кучкуясь в лифтовой. Там, как всегда, шумно и душновато, не пробиться, и своей очереди пришлось бы ждать не меньше десяти минут, зато за это время можно успевать повидать большинство приятелей, не доходя до аудитории, и перекинуться парой-тройкой слов. Такие десять минут в начале дня — тоже важная традиция здешних будней, которую я с удовольствием и не без лени соблюдал три года моего студенчества. Но, похоже, уже отвык. В аудиторию я пришел заранее, свободных мест было много. Выбрав то, что поближе к окну, я развернул блокнот и занял себя вращением ручки между пальцами. В задумчивости я иногда встречался взглядами с входящими одногруппниками, кому-то кивал, кого-то игнорировал. Разговаривать не хотелось, рассказывать про обмен тоже. На самом деле, мне кажется, во многом виновата скованность и неловкость — побочные эффекты того, что о своем отъезде за границу я почти никого не предупредил. Сделал я это сознательно, потому что подготовка к поездке складывалась тяжело, постоянно угрожала сорваться и заняла очень много времени и сил. Одногруппникам, с которыми тогда общался, собирался сообщить, только когда все образуется, то есть буквально недели за две-три до отъезда. Но не вышло. Аудитория потихоньку заполнялась, я продолжал время от времени перекидываться двумя словами со знакомыми, которые затем просто проходили дальше в поисках свободного стола. Место рядом со мной оставалось свободным, как я и хотел. Наконец, в кабинет вошел преподаватель, а за ним, раскрасневшись от спешки, влетела староста. Увидев меня, она мгновенно переменилась: выпрямилась, глубоко вдохнула, восстанавливая дыхание, и спокойным шагом проследовала за мой стол — последнюю инстанцию для опоздавших, хотя, в общем-то, выбор места мной не ограничивался. — Привет, — осторожно начал я, однако отвечать она мне, видимо, не собиралась. Лишь слегка поджала губы и еще внимательнее стала смотреть на лектора. Сделав выводы, я решил оставить все так, как есть. Лекцию я слушать не собирался, тем более вводную, и мне было чем заняться. Надо мной Дамокловым мечом висело задание из школы. Я украдкой вытащил блокнот из рюкзака и аккуратно положил его поверх конспекта. Однако вспомнив, что никому вокруг до меня нет никакого дела, действовал уже расслабленнее. Внизу первой страницы блокнота, под заметками с первых занятий по писательству, я нашел и еще раз перечитал условия для выполнения задания, а именно срок, размер текста — не более двухсот слов. Это была проблема. Подперев голову рукой, я медленно погружался в размышления. По мере этого, голос преподавателя медленно растворялся в моем сознании, больше походя на эхо, а потом и вовсе исчез, оставляя меня в долгожданной тишине. Проблему надо было решать, но пока я видел мало возможных вариантов. В итоге я стал задавать себе более-менее четкие вопросы, вырабатывая свое рода категории, которым буду следовать. Итак, о чем можно рассказать за двести слов? У любой истории должны быть свое начало, середина и кульминация. По-другому, введение, содержание и вывод. Лимит слов маленький, а значит, вкладываемая идея должна быть громче слов, чтобы слова не требовались, и читатель сам мог прочувствовать то, что имел в виду автор. Нужно придумать способ, чтобы вытолкнуть его за рамки повествования, к звездам, чтобы оттуда, с высоты, читатель мог уже своими разглядеть суть… Чем же это может быть? Рассказ-метафора, аллегория? Похоже, мысль придется обрисовать точками, но не соединять линиями. Это задание было прямым попаданием в мою голову. Оно противоречило всей моей сущности. Я часто пересматриваю любимые фильмы и каждый раз злюсь на моментах с пафосными, но расплывчатыми фразами, как «теперь все будет по другому?» перед титрами. Когда я смотрю их в компании мамы, я привык задавать вопросы о мотивах персонажей, где для нее все казалось очевидным и этим раздражая ее. Что скрывать, я уже лет десять зависаю во вселенной одной известного комикса, изучил его вдоль и поперек, и вместе другими такими доморощенными учеными мы до сих пор на форумах пытаемся разобраться с тем, как такой легендарный комикс заслужил такую бездарную концовку и был ли в этом какой-то тайный смысл, подтекст? Хотел ли автор показать, что сбывшиеся мечты во взрослой жизни становятся частью ее суровой составляющей и даже самые большие герои, перевернувшие горы и наплевавшие на все законы физики и логики, не могут получит всего, к чему стремились? Однажды — это было в мои лучшие времена — я даже писал историю, которой сам же и зачитывался. Она была про перестрелки, драки и силу, про любовь и честь. Там были десятки персонажей, и старался рассказать о мотивах и прошлом каждого из них на фоне общей сюжетной линии, превращая повествование в матрешку страниц на четыреста. Так вот, на моменте, где главный герой достиг пика своих возможностей и оказался лицом к лицу со своей последней проблемой, где все пущенные мною ниточки должны были собраться в полотно, я остановился. Точнее застрял. Эту работу я публиковал в интернете, и несколько читателей по сей день надеются на продолжение, хотя прошло уже много лет. Раньше было немного совестно, а теперь я понимаю, что так даже лучше. По-моему, к тому моменту у меня уже получилось добиться главного: читатели поверили в моего героя и наверняка сами знают, что он способен преодолеть что угодно ради тех, кто ему дорог. И не важно, как он этого добьется. Это всегда можно придумать. Пускай все будет так, как в One Piece — бесконечное приключение и несгибаемая сила духа. А еще, примерно в тот же период, я написал детектив с элементами романтики. И я бы сказал, что горжусь им, пожалуй, больше, чем какой-либо другой работой, потому что он как минимум закончен, а в нем, между прочим, почти двести разниц объема, к тому же вполне приличный по задумке и построению для подростка, который его сочинил. Но в этом и заключалась его главная проблема, которая терзает меня до сих пор. На этом детективе я набивал руку, так что стиль первых и последних глав кардинально отличается. Для того, кто читал его по мере выхода одной главы за другой, это, наверное, не было так заметно, поскольку читатель и сам рос вместе с ними. Но раз за разом возвращаясь к этой работе в поисках вдохновения, я постоянно спотыкался об этот контраст и, охваченный чудовищным чувством незавершенности, в результате принял волевое решение переписать историю заново, чтобы усовершенствовать текст и сгладить пару острых углов. Потому что эта история заслуживала большего. Но буквально сразу я столкнулся с тем, что вместо редактирования, я пишу совершенно новую работу. А когда это прояснилось окончательно, я оказался уже в знакомом мне тупике, из-за которого я в принципе и пошел на курсы. И список незавершенных историй, который я так ненавижу, снова помножился на два. Для себя я решил, что, исходя из этого, если я окажусь не в состоянии закончить даже текст на двести слов, на мне, как на авторе, можно будет смело ставить унизительный и позорный крест. С другой стороны, это меряние страницами похоже на одну плохую шутку про мужчин, где все сводится не к размеру, а умению им пользоваться. И что самое ироничное, именно она с ужасной точностью характеризовала мою проблему. Когда вокруг загрохотали стулья, выяснилось, что вся продуктивность моего мозгового штурма уместилась в аккуратном маленьком крестике, выведенного по инерции. Моя вынужденная соседка уже упорхнула в следующую аудиторию, а за ней почти все остальные студенты. У двери меня ждал укоризненный взгляд преподавателя, который был уже наготове со вставленным в замок ключом. Дальше все происходило с пугающей точностью. Я уходил последним с одной лекции и опаздывал на другую, садился на любое полностью свободное место, и рядом не было никого, кто мог бы толкнуть меня локтем, когда я ловил на себе недовольный взгляд преподавателей, если я не реагировал на его материал или хотя бы на окончание занятия. Между кабинетами я перемещался с охапкой вещей, которые не успевал забросить в рюкзак, экономя время на игнорировании лифта. А во время своих «медитаций» на парах я безуспешно пытался добраться до чего-нибудь, за что мог бы зацепиться. Украдкой мне удалось прочитать несколько известных японских хокку и просмотреть несколько картин импрессионистов. Мне казалось, ответ кроется в одном из этих направлений. Однако идея уместить многовековую мудрость в семнадцать слогов представлялась мне утопией, для которой я пока морально не созрел. Другое дело Мара, которому пришлось бы просто сжать до этих семнадцати слогов всю свою необъятную энергию и создать что-нибудь светлое, жизнеутверждающее и чрезвычайно простое, вроде:

Верлибр утром, Две поэмы днем — Я издам сборник.

И все-таки хокку — не рассказ с завязкой, развитием и кульминацией, а я не Мара. Впрочем, из этого наброска могла бы получиться притча про целеустремленность или трудолюбие, например. И тогда на ум стали «прилетать» пчелы, то ли потому, что те являлись общепризнанным символом трудолюбия, то ли из-за образовавшегося в моей голове улья. Ну, допустим: Встретились на цветке две пчелы. Одна из фермы поблизости, другая из дикого улья. Дикая спрашивает домашнюю, почему же та живет с людьми. «Потому что меда у нас много, а люди нашим медом и угощаются, и лечатся, — с гордостью отвечает домашняя. — Наш мед всем пользу приносит, а не лежит без дела. И человек нас за это не обидит». «Это пока ты его случайно не ужалишь, — вздыхает дикая. — Вот поэтому ты такая тощая и, почитай, умрешь молодой, пока для всех на свете стараться будешь». Думаю, примерно теми же мотивами руководствуются некоторые мои коллеги по цеху, которые недолюбливают такую занимательную вещь, как фанфикшн. С другой стороны, некоторые способны зарабатывать и на этом, например, через систему Patreon или даже публиковать свои работы в качестве самостоятельных произведений с последующей киноадаптацией. Результат, конечно, раз на раз не приходится. Живой тому пример — небезызвестное, простите, творчество с армией поклонников Эрики Л. Джеймс. Короче, «пчелы» определенно вывели меня в нужную сторону, но далеко не к конечному пункту. Хоть такая притча на сто слов уже провоцировала на ассоциации с личным опытом читателя, выходя таким образом на несколько ступеней выше по содержанию, чем первоначально, мне все-таки не очень хотелось на ней останавливаться. Я посчитал ее достаточно очевидной и консервативной. Мне даже казалось, что подобные сюжеты, как правило, именно с пчелами и связаны. Я даже не поленился залезть в интернет и буквально сразу наткнулся на христианскую притчу про пчелу и муху. И хотя она была никак не связана с тем, что получилось у меня, я принялся за поиск новой идеи, однако «пчел» на всякий случай я все-таки записал в блокнот. В итоге пришлось переключиться на импрессионизм. Я еще с детских экскурсий по музеям помнил, как нам объясняли, что это направление стремится запечатлеть мгновение. Всего одно, но так, чтобы без труда угадывались мгновения ему предшествующие и последующие. Конечно, импрессионисты не были ограничены в количестве мазков, однако их характер во многом определял основу техники, которыми пользовались лучшие представители такого стиля, вроде Мане или Дега, работы которых я как раз рассматривал еще пару месяцев назад в музее Орсэ в конце своего пребывания во Франции. В этом отношении мне крайне приглянулась картина Клода Моне «Впечатление. Восход солнца», где я не мог не заметить, что иногда мазки, которые формировали основной сюжет в виде легких волнений воды, отблеска оранжевого солнца, лодок и конструкций порта, были донельзя просты, причем казалось, любой смог бы без труда нанести такие же. Но, господи, как же красиво была написана вода и как мастерски подобрана палитра! Ведь несмотря на такую простоту, все расположилось на своих местах, ровно так, как и оно должно быть. Видимо, в простоте и заключается главная сложность, преодолевая которую, рождается лаконичность. Пока я закрашивал гелиевой ручкой мной же нарисованные клеточки в блокноте, я вдруг вспомнил о Малевиче. Что бы кто ни говорил о «Черном квадрате», которых на самом деле четыре, причем все между собой отличны, по моему, эта картина стала шедевром не зря, в первую очередь за счет парадокса, ей образованного. Он ассиметричен, рисовали его несколькими самодельными красками, одна из которых была темно-зеленой, добавляли мел. А когда я решил освежить свои познания, выяснилось, что под толстым черным слоем прятались еще две футуристические картины, которые уместил в себе всего один холст. Возможно, Малевич просто хотел заново использовать холсты с картинами, которые ему нравились меньше, в итоге создав «живописную матрешку», как выразились в статье. Однако, если так все и было, случайность выразила то, к чему я как раз стремился. В конце концов, именно черное полотно, а не навороченный футуристический кубизм, было признано великим за счет своей энергии и посыла. Один бедный художник решил написать картину на последнем оставшемся у него холсте, да такую, каких никто до него еще не писал. Так и получилось, только вот покупать ее никто не захотел, сколько бы художник ни пытался ее продать. Никто таких картин не видел, и потому она никому до конца не нравилась. Тогда художник закрасил ее, чтобы поверх написать картину еще лучше предыдущей. Но стоило ему закончить, он уже и сам не знал, нравилась ли ему она или нет. Раз за разом переписывал художник картины, а когда все краски, кроме одной, закончились, бедный художник в последний закрасил ею холст и вскоре умер. А холст потом нашли местные, отдали в школу, а те, заметив трещины на краске, отдали в музей. Так работники музея узнали о живописной матрешке Безымянного автора, потому что о том, где холст когда-то был найден и кем он был написан, никто уже и не вспомнил. Вторая попытка вышла своеобразной. Я, наверное, потратил целый час, черкая в блокноте, чтобы довести ее до ума. Тем не менее, ничего другого мне придумать так и не удалось. В конце последней лекции я в очередной раз за день покидал аудиторию один и сразу же пошел к подоконнику, где мог без всякой спешки аккуратно разложить вещи в рюкзаке. Потом толкался с компаниями болтающих студентов в узком лестничном проходе за право в конце концов спуститься на первый этаж. В пролетах я ловил обрывки впечатлений и вдруг подумал, что раньше я бы и сам поделился бы ими с одногруппниками, наплевав на лифт, потому что вместе проще идти пешком. Почему-то именно эта деталь кольнула грустью меня впервые за день, когда я понял, что теперь все будет так, как сегодня. Мое путешествие окончено. Я уже не в Лилле, но еще не здесь. Я не знал, удастся ли мне когда-нибудь повидаться с французскими друзьями и не потерять их, или снова сойтись с местными. Мысли об этом съедали меня весь путь до улицы, где уже стемнело, приятно горели фонари и дул по-летнему легкий ветерок. Я был готов так и простоять, наслаждаясь им весь вечер, но чувство, что кто-то пристально на меня смотрит, отвлекло от наваждения. У спуска к станции метро, крепко вцепившись в ручки сумки, стояла староста. Кажется, она хотела, чтобы я к ней подошел. Ну, а я что? Я так и поступил. — Ты чего стоишь тут? Ждешь кого-то? — Да. Тебя, — кивнула она, почему-то нервничая. — Мне показалось, ты сегодня не очень-то была настроена общаться. Я ведь поздоровался. — Привет, — вздохнула она, опуская голову. — Прости, что не ответила. Честно говоря, целый день я думала, что хочу тебе сказать. Но до сих пор не знаю. — Может, прогуляемся? — демократично предложил я, пряча руки в карманы брюк. Мы шли по вечернему проспекту, и я не мог не любоваться им, таким просторным, торжественным, облаченным в иллюминацию. Раньше я находил некоторое его сходство с Рамблой — центральной пешеходной улицей Барселоны, пересекающей почти весь город. И все-таки в Европе мало где встретишь места вроде этого, с широкими тротуарами, магистралью и бесподобным ансамблем зданий, которые без слов отражали гордость города, восставшего из военного пепла. И пусть я был бесконечно заворожен видами вокруг меня, я все еще помнил про старосту, бесшумно следовавшую за мной от самого факультета и так не проронившую ни слова. — Маш, не молчи, — попросил я, шутливо толкая ее локтем. — Проспект длинный, но не бесконечный. Говори, как есть. А потом разберемся. Она кивнула, но заговорила не сразу. Понадобился еще примерно квартал, чтобы я наконец услышал первый выстрел в свою сторону: — Ты ни разу мне не написал. Ее голос был тихим и достаточно сдержанным, и все же я догадался, что это напускное. За внешним спокойствием скрывалась настоящая обида. И, в принципе, резонная, но оттого не менее неожиданная. Я не знал, что моя отстраненность за время отъезда была способно хоть кого-нибудь задеть. — Технически, это не совсем верно, — осторожно начал я. — Я же написал тебе о том, что уезжаю. Причем единственной со всего потока. — За день до отъезда! И только потому, что я староста. Чтобы предупредила преподавателей и помогала с документами, когда тебя не будет. — Я сам узнал немногим раньше тебя. Честное слово, мне эта студенческая виза тогда всю душу вымотала. К тому же, я изначально решил не рассказывать никому до того, как буду уверен, что все сложится. А сложилось так, что почти никому и не рассказал. — Это твое решение, я его уважаю. Наверное, ты знал, зачем так поступил. Возможно, ты когда-нибудь объяснишь мне, и я с радостью послушаю. Но это же не причина, по которой ты не разговаривал со мной полгода. — Точно. Тогда мне ничего не остается, кроме как извиниться. Я не хотел тебя расстроить. Я не знал, что для тебя это будет важно. — Я думала, мы подружились. — Так и есть, — согласился я, и мысли, разъедающие меня еще с факультетской лестницы, моментально растаяли от появившегося лучика тепла ее признания. — Думаю, так сложилось из-за нового года. — Из-за того, что я тогда услышала? — вздрогнула она, и в ее глазах я ясно прочитал испуг. Криво улыбнувшись, я немедленно отвел взгляд, почувствовав, как ножи в сердце шевельнулись лишь об одном упоминании того разговора. Глупая. Неужели она боится моей боли? — Из-за того, что было после, — слегка погодя, успокоил я ее. — Ну, ты знаешь. С тех пор мне достаточно трудно общаться с кем бы то ни было. Я просто решил взять паузу, чтобы побыть немного в тишине. Облегчение, озарившееся на лице Маши, быстро сменилось притупленной неловкостью. Я быстро понял, что она не ошиблась с тем, что я имел в виду. Видимо, тот случай еще неоднократно перемалывали. Но я был к этому готов, а потому нисколько не злился на ее реакцию. Гордиться было и правда нечем. Но и винить себя тоже было уже не за что. Хотя бы эту ситуацию я давно уже отпустил. — Но ты ведь поговоришь с ними? — внезапно спросила Маша, когда мы уже подходили к остановке, откуда она должна была дальше ехать на метро. — Ты ведь поговоришь хоть с кем-нибудь вокруг тебя? Я же видела, сегодня ты ни с кем так нормально и не пообщался. — А есть смысл? Вряд ли оно им нужно. Да и мне тоже. Остался один семестр, и потом мы увидимся только на вручении дипломов. И то мельком. — Зря ты так. Я знаю, что ты не особо любишь юридический. И тебе сейчас тяжелее всех будет: выпускной год плюс сдача академических задолженностей. Тебе ведь все придется досдавать. Чем смогу, я, безусловно, постараюсь тебя поддержать. И как староста, и как друг. Завтра же принесу оставшиеся конспекты и распечатки, сообщением пришлю контакты преподавателей. Но у нас не все предметы сходятся, и я не везде смогу помочь. Тебе нужны друзья, кто-нибудь с твоей специальности, чтобы поделился материалами и опытом. Или чтобы поболтал с тобой на скучной лекции. Поверь, большинство о том случае даже не слышали, а большинство из тех, кто слышали, уже давно забыли. Поэтому все проще, чем ты думаешь. Просто попробуй. — Посмотрим, — пошел я на максимальный возможный компромисс из всех, которым научился за шесть месяцев жизни самого по себе. — Ну, иди. Поздно уже. Напиши потом, что доехала. Мягко улыбнувшись мне на прощание, она быстрым шагом стала спускаться в переход. Затем, неожиданно остановившись у самых дверей, обернулась и чуть громче обычного, надеясь, что я услышу, спросила: — Ты видел там ее? Честно, я по-настоящему оцепенел. Внутри все как-то съежилось, и я просто не знал, что теперь делать. Все, что смог, так это чуть сильнее сжать пальцы в карманах и больше не шевелиться. Маша, наверное, решила, что я все-таки не услышал и, бросив напоследок внимательный взгляд, скрылась под землей. Я же простоял как вкопанный еще минут двадцать, дожидаясь, пока сердце прекратит стучать так, что в груди становилось больно. Потом, сделав глубокий вздох, в задумчивости побрел домой. Чертов новый год. Чертов старый год. Чертов Лилль с его холодом! Чертов рассказ!..