После острова на материк

Я пытался двигаться вперед и чувствовал, как нечто удерживает меня на месте, а иногда и вовсе тянет вниз. — Почему ты злишься? — спросил меня Мара, встретив во дворике здания, где проходили наши занятия в школе писателей. Я сидел на спинке скамейки, свесив ноги, и пытался в спешке дочитать рассказы других ребят, которые нам предстояло обсуждать после перерыва. Но мне не нравилось. Я ничего не понял и не запомнил. Строчки стали сливаться в буквы, буквы — в точки. Я был близок к тому, чтобы застыть над белым листом. — Я не злюсь. Я устал. Полумеры в полуправде. Последние пару ночей я провел над конспектами Маши, учебниками, заваленный бесконечными вопросами, билетами, темами. «Вот если бы вы присутствовали на занятиях…», — говорили они, стоя над душой, пока я делал заметки на черновике перед тем, как ответить, рубили корень, перекрывали воздух, заслоняли свет. «Мы это практиковали с вашими одногруппниками», — язвили они, но зачем? Ведь конспект нашелся только у Маши, немного неполный, потому что ее клонило в сон на этих занятиях, с которых иногда еще отпускали пораньше. «Пока вы там отдыхали…» Раньше нам говорили, что все зависит только от нас. Мы должны сами рыть в нужную сторону. Интересоваться, ходить, нырять. И много работать. — Как твои экзамены? — с сочувствием поинтересовался Мара. — Наверное, тяжело приходится. И как он все понимает? Когда я захотел уехать, я понял, почему нам часто приглашали лекторов, которые учились за границей. Мол, посмотрите на эти музейные экспонаты, узнайте у них все, что хотели. Потому что сами вы едва ли куда попадете. Чтобы добиться поездки, пришлось самому связываться с каждым французским университетом, готовым принять студента правового отделения. Каждые выходные в течение полугода тратил на мотивационные письма и сбор документов. И еще месяц тратить на согласование вопроса с деканатом. Подрабатывать по вечерам, чтобы накопить немного на жизнь, потому что в стипендии было отказано. — Если я смог справиться с учебой на французском, едва зная его, с этим тем более справлюсь, — сказал я ему, как говорил себе много раз, еще до отъезда, почти каждый день, с усердием повторяя, словно молитву, перед сном, чтобы не снились дурные сны. — И почему тех, кто чего-то добился сам, потом добивают в первую очередь? Мара прав. Почти каждый раз, сдавая экзамены по пропущенной программе, я чувствовал себя наказанным за то, что учился за границей. А когда ко мне относились более снисходительно — прощенным. Прошел сентябрь, и я закрыл едва ли половину академической разницы. — Как думаешь, что было бы с людьми в темноте, если бы Данко не вырвал сердце? — Может, то же, что и с Болконским, если бы он снова не ушел на войну. Мы никогда не узнаем. — Если только не напишем об этом, — улыбнулся Мара. В противовес университету, с каждым днем я становился все более уверенным в том, что не зря пошел на занятия в школу молодых писателей. С удивительным упорством я доводил до совершенства приобретенный навык написания коротких рассказов. В итоге в скором времени с моей легкой руки родились строки, которые я был готов набить у себя хоть на груди, хоть на лбу. Жил-был писатель, который верил, что свой величайший роман он напишет, когда его жизнь перевернет какая-нибудь драма. Когда драма наконец произошла, то после нее он потом всю жизнь боялся прикоснуться к перу. Одна внимательная преподавательница с курсов назвала это литературной эпитафией и попросила меня задержаться в конце дня. Мара, в свою очередь, вежливо предложил подождать меня снаружи, чтобы затем прогуляться по центру города, окутанного вечерней дымкой. — И что же тебе сказали? — полюбопытствовал он, стоило мне перешагнуть порог, и не дожидаясь, пока за мной закроется дверь. — Она ведь так и не прокомментировала толком твое домашнее задание во время обсуждений. Хвалила? — Сказала, что фокус удался, но только в этот раз. Креатив здесь одобряют, но не поощряют штампы. В будущем мне не позволят отправить одинаковый рассказ, едва ли адаптированный под отдельные задания. Честно говоря, смелости, подтолкнувшей меня на такой творческий порыв наглости, хватило ненадолго. Уже на следующее утро после лихой отправки одинаковых рассказов с разницей в несколько слов, заключенных в скобки, я стал ужасно переживать, что в школе не оценят этот креативный жест. Я не менее десятка раз останавливал себя от того, чтобы не написать преподавателям о возникшей путанице с отправленными текстами и обещанием прислать правильный вариант выполненного второго задания в ближайшие часы. Но все-таки я решил рискнуть и по итогу даже немного обрадовался проявленной дерзости, потому что на самом деле именно это качество стало привлекать меня в некоторых современных авторах, с чьим творчеством я недавно начал обстоятельное знакомство. Вышло так, что дерзость я воспринял как доброкачественный симптом на пути к выздоровлению, которое должно однажды привести меня к замечательному состоянию, когда я буду способен найти в себе энергию и ресурсы на два хороших текста вместо одного. По крайней мере, это я пообещал преподавательнице. Гуляя между улочек верхнего города, мы договорились с Марой, что беседы отложим до кафе, а пока, наслаждаясь погодой и видами, будем разглядывать и слушать окружающий мир. Какие истории он нам подарит? Это упражнение нам посоветовали в школе, и было решено не затягивать с практикой. То, что доктор прописал, с улыбкой подумал я, загоревшись любопытством узнать, что же из этого может получиться, так что все заботы быстро отошли на второй план. Главное — не сосредотачиваться на себе. Слышно, как у реки, расползшейся по столице, перекрикивают друг друга птицы. На ее поверхности размылись отражения высоток, и я подумал, а что будет, если найти среди них одну лишнюю? Мимо бодрой походкой прошла женщина почтенного возраста в элегантном костюме, и ее парфюм, по-видимому, дорогой, почему-то напомнил мне запах земли для рассады. Этот навязчивый аромат еще долго преследовал меня в пути. На ступеньках лестницы, ведущей в антикварную лавку, сидела кошка. Я уже видел ее, проходя неподалеку несколько дней назад, и почему-то обрадовался, узнав. Интересно, где она живет? В этом месте почти нет жилых помещений, и подкармливать ее, наверное, некому. Возможно, поэтому у нее такой серьезный, сосредоточенный вид. Усы ее смешно топорщились, как антенны, чутко реагирующие на любой заманчивый запах в радиусе действия. Черная шерсть, чистая и гладкая, выглядела как деловой костюм с иголочки, в котором посещают бизнес-встречи. В общем, кошка явно из рабочего класса. Тонкий хвост, обернутый вокруг лапок, мерно отстукивал ритм, и я попытался представить, для какой из существующих мелодий он подходит, пока вдруг не понял, что так стучит пальцем недовольный начальник, скрестив руки на груди. И во взгляде, которым меня одарило это существо, явно читалось мнение, что я занимаюсь ерундой. Мы вышли на проспект, и в его масштабах сосредоточиться на деталях стало гораздо труднее. Меня накрыло волной шума, сухости и пыли вблизи дороги с чередой машин и общественных автобусов. Мимо проехал шаттл по направлению в аэропорт, кажется, почти полный, и во мне тотчас же проснулось любопытство: в какие страны увезут этих пассажиров самолеты? Наверняка один из них полетит к Эйфелевой башне, а оттуда пару часов на автобусе со станции Берси — и из-за горизонта покажется Лилль… Я отвернулся. И заметил, к своему стыду только тогда, что Мара отстал, остановившись у панорамного окна кофейни. Я был почти уверен, что он пытается разглядеть, какие десерты представлены на их витрине. Так и оказалось. Для этого, конечно, легче всего было бы зайти внутрь, но это было бы не похоже на Мару, это я уже понял. В его духе создавать препятствия, потому что ему как будто весело их перепрыгивать. В такие моменты он, как правило, ослепительно улыбается, и проходящие мимо девушки начинают краснеть и перешептываться. Я не стал отвлекать его и, воспользовавшись моментом, решил рассмотреть его получше, как делал это в верхнем городе с обстановкой вокруг. Сейчас в моих глазах Мара — часть проспекта, этого места, и может показаться, что он был тут всегда, что, может быть, ему здесь самое место. Он сидел на корточках и щурился, за его спиной топорщился старомодный джутовый рюкзак с массивными застежками — его вечный спутник, и один бог знает, что он там постоянно носит. Я заметил, что никогда не видел его в джинсах. Как и сейчас, он всегда носил слегка укороченные хлопчатые брюки, черные кеды с белоснежными шнурками. Стирает он их, что ли? Джемперы, в которых он появлялся с тех пор, как похолодало для простой футболки, напоминали те, которые носят в английских закрытых школах. Впечатление только усиливалось, когда он надевал очки без диоптрий в тонкой металлической оправе округлой формы. И при этом на его левом запястье красовались бесчисленные фенечки разных цветов и узоров. На некоторых из них даже можно было разглядеть буквы — сколько же труда в это вложено! Однажды я спросил Мару, откуда у него их столько? — Подарили, — загадочно отозвался он. Впрочем, без лишней дедукции я догадывался, кто бы это мог быть. Никакой конкретики — это не важно. Я был готов поставить свои карманные деньги на обед, что их всех подарили девушки. Его бесчисленные знакомые и подруги, которых он по-дружески обнимал за плечи, когда они не могли оторвать глаз от его русых кудрей. Мы часто встречали кого-нибудь из них, гуляя, и почти каждый раз новых. Нередко к нему подходили знакомиться и, преодолевая неловкость, просили номер. Мара всегда шутил и легко принимал их попытки познакомиться. Каждый раз девушки уходили воодушевленными, но уже при новой встрече понимали, что Мара, по всей видимости, не лишенный наивности, умеет только дружить. За месяц знакомства я решил, что хорошо изучил его манеры и привычки. Мне нравился Мара, я принимал его за раритетный, если не вымирающий, экземпляр старой школы уникальных романтиков, и не сомневался, что я не единственный разделяю это мнение. Редкий случай, когда самобытность и некий авангард вызывают чувство комфорта. Несколько раз в неделю Мара присылал мне свои стихотворения, и я искал в них следы, намеки на то, что они — метафоры, содержащие разгадку к его личности. Я прочел уже несколько дюжин его стихотворений, чувствуя, что коснулся поверхности. Его произведения — переработанный продукт, вышедший из лабиринтов его внутреннего мира. И все же познать то, что творится внутри него, я до сих пор не мог. Удовлетворенный выбором, Мара предложил остановиться в этой кофейне. В отличие от «Бабушки Питта», здесь я уже бывал, а потому не испытывал никакого интереса ни к меню, ни к самому месту. Кофе как кофе, десерты завозят из популярной кондитерской, а название взято из известной книги. Мы расположились на террасе и еще некоторое время провели в тишине, ожидая заказ. Рассматривать прохожих быстро надоело, и я ждал подходящего момента, чтобы заговорить с Марой о чем-нибудь личном. Но ничего путного на ум не приходило. Можно было бы спросить, как ему понравился медовик, но на нашем столике все еще стояли только салфетки и декоративная свечка. — Неужели на лимонад из графина и десерт с витрины нужно так много времени? — не в силах скрыть разочарования, вздохнул я. — Пить хочется жутко. Мара усмехнулся и, оставив меня без объяснений, вошел в кофейню. Через минуту он вернулся с двумя стаканами воды и один поставил передо мной. — Сказали, проблемы с техникой. Сейчас все принесут, — Мара миролюбиво вытянулся на стуле, сделав глоток воды. Я сделал то же самое. Хорошо, прохладная. — Это даже полезно. — Значит, по-твоему ожидание делает еду вкуснее? Не согласен. Ожидание делает человека голодным. Вот и все. Мара тихо рассмеялся, но ничего не ответил, о чем-то задумавшись. Я не стал его больше расспрашивать. Впрочем, вскоре он сам заговорил со мной, как будто решившись, хоть и звучало это более чем непринужденно: — Наверное, я не рассказывал, но перед поступлением в лицей я учился и жил в райцентре. Со мной в классе училась девочка, я был влюблен в нее страшно, но очень стеснялся. Она же вообще на меня не смотрела, и все же, ближе к концу года, после чего все мы разъехались по дачам и лагерям, а я и вовсе перебрался в столицу, я узнал, что тоже нравлюсь ей. В общем, я тогда решил написать ей письмо, мое первое стихотворение, в котором я хотел ей все рассказать. Подготовил небольшой конверт, подписал, спрятал в него письмо, запечатал и в конце последнего дня занятий подложил его ей в рюкзак. В письмо я вложил записку, где сообщил ей, что если она принимает мои чувства, я буду ждать ее на вокзале перед отъездом в такое то время, — вздохнув, Мара сделал паузу. — Я ждал ее до последней минуты, даже из окна продолжал смотреть на перрон, когда поезд тронулся. Но она так и не пришла. Слушая его историю, меня волной выбросило в мою. Пересадка в ее городе. Несколько бесценных часов, подаренной кропотливой подборкой билетов обратно в Лилль так, чтобы оказаться здесь, вопреки лишним пяти часам в дороге. А доехав, сразу пойти на занятия. Ее сообщение «Постараюсь прийти». Я простоял у окна вокзала с видом на пустынную площадь, словно статуя, все отпущенное время. Время, когда я поставил ногу на ступеньку автобуса в последнюю минуту перед отправлением, остановилось. Она написала: «Прости, не успела. Может, в следующий раз?» — У истории есть продолжение. — Прости, унесло. — Понимаю. Мара играл трубочкой с кубиками льда на дне бокала из-под лимонада. Я и не заметил, когда он успел его выпить. — Летом перед поступлением я приехал в свой город, как обычно. Гулял, из любопытства даже зашел во двор, где она жила, но, разумеется, ее не встретил. Забрел в школу, поболтал с учительницей. И когда я уходил, она вдруг спохватилась и достала из ящика своего стола мое письмо. Сказала, нашла под партой в классе в последний день четверти. Конверт был запечатан. Я понял — она его не получила. Вероятно, выпал из портфеля, когда она собиралась. И знаешь что? Прошло два года — а я так обрадовался! Представляешь? И, в общем, решил, что если в нашу следующую встречу она будет свободна, я отдам ей письмо и предложу выйти за меня. Вот так. — А если не будет? — все, что и мог спросить я. — Значит, не судьба, — развел руками Мара. — Но, согласись, красиво! — По-твоему, человеку свойственно тянуться к тому, что ему недостижимо? Во взгляде Мары проскользнуло нечто озорное и чуточку насмешливое. — Oh dear, разве ты не такой же? Из колонки зазвучала хорошо знакомая мне песня Wonderwall группы Oasis. Конечно, я помню, как она играла в городе А. в тот день, когда мы с ней встретились вновь два года тому назад. Под нее всегда уходят поезда. Когда-то я дал себе обещание не слушать ее нарочно. Я захотел спросить у Мары, что он хотел этим сказать еще в кафе. Подбирал момент по дороге на трамвай, пока не помахал ему вслед, когда тот вышел на своей остановке. Но так и не смог, хотя всю дорогу мы провели в тишине. Мне приснился сон. Стояла ночь, я видел дыхание воздуха, закрученные в дымные спирали, которые медленно растворялись в беззвездном небе. Над старинным крошечным вокзалом — одна-единственная фонарная лампа, плачущая желтоватым светом, разлившимся по единственной платформе бесформенным пятном. Я застрял посреди него и смотрел на башенку с часами. Красивые кованые стрелки показывали без минуты полночь. Обернувшись, я обнаружил за спиной маленький поезд. Всего один пассажирский вагон, и хоть свет в его окнах не горел, я знал, что других пассажиров там нет. И, похоже, не будет. Вокруг тоже не было никого. Внутри меня разрасталась ядовитая уверенность в том, что этот поезд — для меня, и что если я в него сяду, то больше никогда сюда не вернусь. Но куда он меня увезет и что со мной будет, я не имел представления. Я подумал, вдруг он, въехав в туннель, в нем исчезнет, и я вместе с ним? Я принял эту мысль бесстрастно. В дверях вагона стояла тень, никому не принадлежащая. Нависнув надо мной, она тянула мне руку, возможно, требуя билет, а возможно, зовя за собой. Но и она меня не пугала, и я не собирался спешно следовать за ней. Я знал, что все равно поднимусь туда. Но не сейчас. Ведь сейчас без одной минуты полночь. Ровно в двенадцать поезд тронется. Но это потом. А сейчас еще есть время, и я продолжал ждать. Я подумал, какое странное время — полночь — для отправления поезда. Никогда такого не встречал. Обычно минуты во времени его отправления всегда были заполнены цифрами, которыми люди не пользуются в повседневной жизни. Например, одиннадцать пятьдесят или четырнадцать тридцать. Или вот, как сейчас, двадцать три пятьдесят девять. Замечательное время суток, мы хорошо были знакомы с ним, а оно, в свою очередь, познакомило меня с замечательной надеждой на то, что за шестьдесят секунд можно успеть что угодно, пока не стало слишком поздно, или слишком рано, ибо начинается новый день. Это был такой красивый вокзал, старинный и мокрый от снега. Его строили из добротного камня, и не возникало сомнений в том, что вокзал на этом месте будет стоять вечно, в своем первозданном виде. И мне было очень жаль, что, возможно, я больше не смогу им любоваться. Ведь я знал, что сплю, и знал, что сны повторяются редко, а если удастся вернуться, то память и воображение, не поладив друг с другом, исказят его облик. И все-таки у нас осталось так много времени. В нашем мире все еще без минуты полночь. Где-то далеко звучал ритмичный грохот деструкции. Я не могу видеть, откуда он исходит, но я знаю ответ. Где-то в этом мире есть площадь. На площади — шестьдесят каменных статуй. Друг за другом они смиренно падали и разбивались вдребезги, жертвуя собой ради единственного, что действительно важно в мире моего сна — времени. Замерев, я считал их потери, едва заметно шевеля губами. Изо рта вырывались маленькие облачка пара, и если бы в этом мире время было пространством, я бы решил, что сжигаю его, и площадь со статуями не превратилась бы в груду развалин. Пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять… Преисполненный надеждой, я оглянулся по сторонам. Но никто не появился. Жестокое разочарование сдавило мне легкие. Ведь я точно кого-то ждал. Все, шестьдесят. Я не мог решиться на шаг по направлению к вагону. Пожалуйста, подумал я, еще хотя бы немного. А потом забирай меня и делай, что хочешь. Можем вместе исчезнуть отсюда, из мира сна или из любого другого, но только позволь дождаться! В последний раз я зацепился взглядом за часы. Но упрямые стрелки по-прежнему показывали без минуты полночь. Шестьдесят первая статуя, доселе мне незнакомая, принесла себя в жертву ради моих молитв. Затем еще одна. И еще. Но что-то начало меняться. Я захотел поймать снежинку и вытянул ладонь, но едва различил ее контуры. И кеды, и свитер, и шарф. Я понял — поезд готов ждать меня сколько угодно, но мое время в этом мире на исходе. Возможно, я скоро проснусь. Руки тени, тянущиеся ко мне, стали больше и длиннее. Вдох-выдох прозрачными легкими. Мне не видать, но вдруг в них тоже теперь снежинки. Я наступил на ступеньку, ведущую в вагон. И как только это произошло, я увидел тебя. Твой образ появился на перроне, а я знал, что он твой, хоть не мог различить ни лица, ни цвета или длины волос, ни даже того, во что ты была одета. Ты просто пришла ко мне, так, как смогла. Ты была просто сгустком непонятного цвета. Но я все чувствовал, я давно этому научился и я настроен на любые твои волны. И они говорили мне, что ты улыбаешься. Как бы я хотел увидеть это своими глазами. И я готов сделать все для тебя. Даже если от меня не останется даже сгустка, и растворюсь вместе с временем, которое сжег. Я убрал ногу со ступеньки и поставил ее обратно на перрон. Но ты исчезла. Я вернул ногу на ступеньку, потом вторую — и ты, конечно, вернулась. Тогда я спрыгнул с поезда, который уже готов был тронуться… И провалился в черную, как Великое Ничто, пустоту. Кажется, на прощание я услышал грохот последней статуи и то, как ты тихо зовешь меня по имени. Проснувшись в своей постели, я понял, что все еще падаю в пустоте. И падал с тех пор, как тебя нет. И, кажется, буду падать, задаваясь немым вопросом: а есть ли у этой пропасти дно? За что мне, черт возьми, уцепиться, чтобы не разбиться вдребезги вслед за временем, которое я провел без тебя? Я думал, если заговорю на твоем языке, то смогу лучше понимать тебя. В итоге французский оказался языком недосказанности. В нем не произносят то половину слова, то половину целой фразы. Как-будто все и так прекрасно поняли, что ты хотел сказать. Бред! Мне ничего не ясно. Но я хочу все знать.