После острова на материк

Как нужно чувствовать себя в двадцать? Наплевав на метро и трамваи, я решил пройтись сегодня пешком, чтобы немного проветриться и подумать. До начала пар было еще много времени, впрочем, перед ними мне предстояло встретиться с Машей, которая хотела отдать мне материалы за прошлый год и сходить со мной в деканат. Однако я догадывался, что этим все не закончится. Иначе она бы не стала договариваться со мной на утро. Значит, хочет поговорить о том, что не смогла спросить вчера. Ее можно было понять, потому я не стал отнекиваться. Она заслужила свое право задавать мне вопросы, и я был уверен, что она не станет пересекать черту. С самого начала я знал Машу как спокойную умную девушку, которую при поступлении без суда и следствия назначили старостой моей группы из-за высокой успеваемости. Затем старостой потока, а в этом году и старостой факультета. Она никогда не стремилась к этому, не пыталась проявить себя и не требовала ничего взамен. Но все-таки продолжала ответственно выполнять доверенную работу. Наверное, поэтому ей доверяли все без исключения. И я в том числе. Поэтому с собой в «Бабушку Питта» я нес одну просьбу, с которой хотел обратиться именно к Маше. Мне был очень нужен ее совет. Я чувствовал себя плохо. Всю ночь просидел за столом, к рассвету почеркав правками два готовых рассказа и написав еще один, на мысли о котором навел вчерашний разговор. Получился он примерно следующего содержания: «За последнее столетие мир сотрясли десятки страшных войн. Население сократилось вдвое. Время шло, но люди так и не смогли оправиться после пережитого. Тогда придумали Великий Поиск — новый жизненный устрой, где человек не имеет постоянного жилья и работы, не задерживается на одном месте дольше семи дней. Принято верить, что мы должны искать себя на протяжении всей жизни. Ничто не должно держать нас, словно якорь, на месте. Поэтому мы всегда ходим с одинаковыми маленькими чемоданчиками. Их специально выпускают именно такими, чтобы не отличались. Внутри только необходимое — ничто не должно тянуть назад. Все хорошо. Мне нравились новые порядки. Я любил романтику бесконечной дороги, улыбаться вахтершам, когда забирал ключи от номера в очередном хостеле подешевле. Как мальчишка, влюблялся в запах одноразового постельного белья. Нравилось, что никто не держит — иди куда хочешь, занимайся чем пожелаешь. Мне, например, сорок. Сегодня работаю флористом. А однажды я осознал, что у нас ничего не осталось. Вот и ищем теперь — вернуться же некуда. Только никто до конца не понимает, что Поиск бессмысленен. Мы нигде не останемся. И у нас уже никогда ничего не будет». Пусть это и было давно, но я еще помнил и лелеял воспоминания о том, каково проводить ночи за вдохновленным письмом. Однако в этот раз ничего подобного не происходило. Я, гонимый чувством долга, заставлял себя писать, потому что сегодня был последний день для сдачи окончательного варианта текста. Теперь у меня на руках имелось целых три черновика. А в итоге я так и не понял, нравится ли мне хотя бы один из них. День был пасмурным. В это время город еще не успел закипеть, занятые люди уже разбрелись по рабочим местам, а люди свободные пока что просто не проснулись. На своем пути я был предоставлен самому себе, меня не отвлекал ни шум, ни болтовня. Впервые за долгое время я оставил наушники путаться в кармане, решив прислушаться к тому, что происходило в моих мыслях. Вечер, о котором мне напомнила Маша, вертелся в голове, словно в барабане стиральной машины. Я пытался разглядеть отдельные вещи, но не видел ничего конкретного за пеной стыда и сожаления. Выходит, я до сих пор не мог простить себе слабости, которую позволил проявить. В тот вечер мы собрались с однокурсниками дома у нашего приятеля на вечеринке в честь конца осеннего семестра. Я помню, что было много шампанского, я вообще не хотел идти, но все вокруг говорили о том, что я постоянно выгляжу уставшим и грустным, и что мне надо развеяться. Мне с веселым смехом наливали еще и еще, шампанское било в голову, и я быстро удалился в ванную, где наконец-то смог безнаказанно вылить остатки игристого в раковину и просто побыть в тишине. Так я и сидел на полу, схватившись за голову, и слушал свое дыхание. Не знаю, сколько времени прошло, когда меня нашла Маша. Кажется, она спросила, плохо ли мне. И я сказал, что плохо. Но не из-за шампанского. Я помню о том, что рассказал ей тогда, хоть и до сих пор не помню, зачем. — Я уже несколько лет думаю только об одном человеке. Спрашиваешь, кто она, да? Мы живем далеко друг от друга, а впервые встретились еще дальше. И у меня никак не получается до нее дотянуться. Мы как будто разных полярностей: сложно приблизиться, а если и удастся, то потом отбросит еще дальше. Возможно, мне даже нравится бороться с этим. Но она никогда не может быть рядом. Она никогда не приедет сюда, хоть и родилась здесь. Она презирает эту страну, она не знает наш язык. Мы два года были на расстоянии текстовых сообщений. Мне было любопытно, что произойдет, если мне вдруг наконец удастся добраться до нее. Но даже если доберусь, не знаю, смогу ли я сказать ей об этом. Хотя, ясно, что рано или поздно, придется… Она не говорит со мной уже много месяцев. Мне кажется, я чуть ли не плакал, выворачивая перед ней душу. Я не помню, ответила ли она что-нибудь. Я действительно быстро пожалел, что так глупо проболтался про то, что бережно выращивал у себя внутри, не подпуская так глубоко даже солнечный свет. Времена, когда я носил свою боль на руках и показывал, как несчастная мать больного ребенка, каждому встречному, пытаясь хоть немного понять ее, давно прошли. В самых расстроенных чувствах, но притворяясь повеселевшим, я вернулся праздновать к остальным. Гремели колонки, шампанское кончилось, а мне по-прежнему продолжали наливать, и я, совсем отчаявшись, не сразу стал прятать бокал. Но все равно опоздал. Совсем скоро голова закружилась, я прилег на ближайший диван, который вскоре подпортил. Тогда мне стало по-настоящему дурно. Затем я отрывочно помню, как Маша помогла мне одеться и выйти на улицу. Села со мной в такси и отвезла домой к двоюродному брату, чей номер быстрее всего нашла в моем телефоне. Никита был старше меня на пару лет и, недавно начав работать, уже снимал жилье в моем районе. Он оплатил такси и оставил у себя еще на сутки, прикрыв перед родителями, потому что, очнувшись, я не мог и пальцем без него пошевелить. После того случая несколько моих друзей, с которыми я тогда общался в университете, заблокировали меня в соц.сетях. Через неделю я, ничего не сказав, преодолевая боль, закончил разбираться с документами и уехал на учебу во Францию. Вскоре они блокировку сняли, надеясь, наверное, посмотреть, как я живу, но разговаривать друг с другом, конечно, никто больше не хотел. А мне было настолько стыдно перед Машей, что даже оставшиеся документы ей я попросил передать Никиту. Я решил (за нее), что она больше не желает иметь со мной ничего общего. И честное слово, услышав вчера о ее обиде на мое решение, я ужасно обрадовался. Потому что даже не надеялся, что могу заслужить ее дружбу после того, как гораздо близкие на тот момент друзья одновременно повернулись ко мне спиной. К своему удивлению, я, уже придумывая, как скоротать оставшееся до встречи время, застал Машу сидящей с книжкой на скамейке неподалеку от кофейни. На мое приближение она никак не отреагировала, углубившись в чтение. — Ума не приложу, зачем тебе понадобилось приходить так рано. От звука моего голоса она вздрогнула, едва не выронив книгу из рук, и почти сразу ее закрыла. — Просто повезло с транспортом, — ответила она, поднимаясь. — А сам? — Как проснулся, так и пришел. Ну ладно, пойдем. Еще начитаешься. Я тебе кое-что принес. В том же кресле, в котором сидел с Марой, я уже чувствовал себе более уверенно. Заказывая, очень хотелось сказать «то же, что и вчера, пожалуйста!», но я вовремя подумал о том, что, наверное, для второго раза в «Бабушке Питта» это пока чересчур. Оглядываясь, Маша завороженно вздохнула: — Надо же, как здорово! Раньше я совершенно не замечала это место, хотя проходила мимо каждый день. Мне оставалось только улыбнуться, подумав, как приятно разделять одни и те же чувства вместе с другими. Это только подтвердило то, что я правильно решил доверить Маше свои рассказы. Устроившись за столиком, я передал ей три листа бумаги, где напечатал тексты, которые мне удалось набросать за последнее время. Для удобства я пронумеровал их в хронологическом порядке вместо заголовков. — Это что такое? — с нескрываемым любопытством спросила Маша, быстро осматривая переданные ей листы. — Если не сложно, я бы хотел, чтобы ты сейчас прочла эти короткие рассказы. Я написал их для первого задания, которое мне дали в школе молодых писателей. Решил попробовать, вдруг из этого что-нибудь получится. — Не знала, что ты пишешь. Хочешь, чтобы я их проверила? У тебя есть карандаш? — Что ты, проверять не нужно, я сам. Нужно выбрать один из трех рассказов. Я их никому до этого не показывал. И мне важно узнать твое мнение. Кажется, эти слова подействовали даже лучше, чем я предполагал. Не сумев сдержать улыбку, Маша коротко кивнула мне и сразу приступила к первому рассказу. Даже когда нам принесли кофе с тостами, она на них и не посмотрела. — Остынет же, — мягко предупредил я, глядя на нее исподлобья. — Сейчас, уже почти все, — пробормотала она, перелистнув последнюю страницу. Пока она читала последний рассказ, тот, что я написал ночью, в выражении ее лица что-то едва уловимо изменилось. Стало слишком серьезным для болванки вроде этого текста. Или так коряво получилось? Волнуясь, я схватился за тост и принялся усердно жевать, чтобы отвлечься от ожидания, которое уже превратилось в пытку. Наконец Маша отложила листы в сторону, затем сделала глоток кофе и задумчиво опустила кружку на блюдце, видимо, стараясь поставить как можно ровнее. Наверное, ей просто требовалось немного времени, чтобы обдумать свое мнение, если ей, конечно, было что сказать. Вдруг ей настолько не понравилось? Не выдержав, я так ее и спросил, на что она резко замотала головой. — Они замечательные, правда, — поспешила заверить Маша. — Только третий рассказ, тот, что про великий поиск, понимаешь, он слегка отличается от остальных. Ты ничего не рассказывал про то, как прошла поездка во Францию. Но теперь, прочитав его, мне кажется, что ты написал про себя. Маша замешкалась, а я, как назло, не мог заставить себя убедить ее в обратном или хотя бы посмотреть на нее. Ее слова стали еще одной неожиданностью, которая заставила меня притвориться, что я ее не слышу, или не хочу слышать. Странно, что я и сам до этого не додумался. Тем временем в Маше решимости было, очевидно, больше, чем во мне. Может быть, причина заключалось во вчерашнем несостоявшемся разговоре, и думая об этом, она набралась достаточно смелости, чтобы идти до конца. — Неужели поиск действительно оказался бессмысленным? Скажи мне, ты видел там ее? — Я… — Ты жалеешь, что рассказал мне о ней тогда? — несмотря на внешнюю твердость, я расслышал дрожь в ее голосе. Моя внезапная растерянность злила меня, и злость только усугубляла попытки взять ситуацию под контроль. Ощущение возникло паршивое, будто я разлил воду на пол, и теперь пытаюсь собрать ее в ладонь — дело бессмысленное и бесполезное. И все-таки я обязан был взять себя в руки. Я просто не мог снова все испортить, поэтому решил оставаться честным. И как только я так решил, говорить стало легче. Я наконец смог выдавить улыбку. — Нет, теперь я точно знаю, что ни капли не жалею. Когда я звал тебя сюда сегодня, то думал, что готов рассказать про Францию. Но все-таки говорить об этом я пока не могу. И не хочу. Я не знаю, как об этом говорить. — Тогда, может, напишешь об этом? — вдруг предложила она мне. — И когда будешь готов, я прочту и узнаю, что произошло. — Это может занять время, — горько усмехнулся я себе под нос. — За пять лет я так и не смог завершить ни один свой роман. — Ничего, я подожду. Я хочу знать. Конечно, если ты позволишь. После этого мы в тишине приговорили кофе и закуску. На прощание бариста дружелюбно пожелал нам хорошего дня, и в приподнятом настроении мы неторопливо прогуливались по скверу, направляясь в деканат. Одна ее улыбка, и все сотрудницы быстрее ветра выдали мне бумаги, необходимые для ликвидации академической задолженности, и даже подсказали пару контактов преподавателей, которых я искал. Мы закончили как раз вовремя для того, чтобы не опоздать на пары. Проводив Машу до кабинета немецкого, я собирался было попрощаться, но меня остановили. — Ты раньше сказал, что хочешь знать мое мнение. Так вот, для тебя найдется два совета. Первый вот в чем. Все тексты получились хорошие, и не важно, какой ты выберешь для отправки преподавателям из школы. Но мне кажется, что ты в них о чем-то недоговорил. Рассказы, конечно, разные. Но их объединяет, скажем, пропущенная буква. Думаю, тебе стоит как-нибудь дописать к ним четвертый. Такой, чтобы был похож на точку. — Раз так, тогда каким будет второй совет? — Я вчера уже говорила тебе об этом. Сейчас, когда придешь на французский, сядь в центре ряда и заговори с ребятами. Ни о чем не думай. Все чего ты боялся, давно осталось исключительно с тобой. Пора бы это отпустить. Посмотри вперед. — И как же это делается, по-твоему? — Не знаю, — пожала плечами Маша, скрываясь в кабинете. — Помечтай! Оказавшись в своем кабинете, я все же решил последовать ее совету. Я пришел последним, поэтому застал одногруппников за не слишком оживленной беседой. Обсуждали, кажется, итоговый экзамен. Для начала я просто поздоровался. К моему удивлению, после этого все сразу переключились на меня, как будто бы с радостью отбросив в сторону пугающую тему. — Ну что, mes camarades, много я пропустил? — Давно же тебя не видно было! — сказали прямо над ухом, сопроводив вопрос дружеским хлопком по плечу. Вот почему Маша сказала садиться в центре — ребята тут же сконцентрировались вокруг меня, всего лишь повернув голову. — А ведь ты же, наверное, сейчас шпаришь после Франции? Ну-ка, давай, скажи что-нибудь классное! — Ну, хорошо-хорошо, — сдался я и тут же, сделав серьезный вид, заявил: — Месье, же не манж па сис жур… Вечером, по дороге домой, я не мог перестать вспоминать о том, как мы хорошо сегодня посмеялись, даже несмотря на то, что большинство в группе не поняли причин, по которой заставший нас за шутками преподаватель сказал мне, что так шутить я, Киса Воробьянинов, буду на экзамене. — Экзамен для меня — всегда праздник, профессор! — не остался в долгу я, и тогда уже и преподаватель не смог держаться в стороне от общего приподнятого настроения. И если этот Машин совет с проверкой блестяще справился, то со вторым, похоже, могут возникнуть трудности. После первого курса на юридическом мне довелось побывать на стажировке в одной известной международной юридической фирме, которая мне тогда очень нравилась. Жизнь в этой фирме была похожа на голливудский фильм, на вершину, к которой можно стремиться. Я думал, что именно такая вершина придаст смысла моей учебе. Через пару лет при совершенно других обстоятельствах, где-то в Японии, мы с товарищами в международном лагере, глядя на мальчиков-подростков, кучкующихся для того, чтобы всем продемонстрировать свою ослепительную наглость в качестве стандарта, придумаем весьма точное определение целой социальной группы и назовем их « американской футбольной командой». В общем, эта фирма изящно вписывается в такое определение. Так вот, однажды наш руководитель, управляющий партнер фирмы, выделил нам несколько минут своего времени и собрал в большом конференц-зале. До сих пор помню, как мои ровесники, видя перед собой почти что кумира, с замиранием сердца ловили каждое его слово. — Теперь я задам вопрос, ответ на который надеюсь услышать от каждого из вас. Я хочу знать, кем вы видите себя через десять лет. Не торопитесь, подумайте немного. Я спрашиваю об этом всех студентов, которых встречаю на своем пути. Все практиканты, а их было много, наперебой делились самыми смелыми мечтами, и слова «управляющий партнер знаменитого бюро» и «собственная фирма» под конец натерли мне уши. Я слушал их фантазии, я видел, как они светились, когда руководитель ответил им улыбкой, и когда пришла моя очередь держать слово, я заговорил не сразу, но уверенно и спокойно. Я сообщил ему, что вижу себя старшим юристом в его юридической фирме, как моя наставница на стажировке. Удивившись, руководитель не улыбнулся мне, как остальным, но попросил пояснить. — Моя наставница замечательная. Она профессионал своего дела, самостоятельна, дисциплинирована и организована. Она любит свою работу, и поэтому не боится ее количества. Поэтому ей удается вести около десяти дел одновременно. Она прекрасно выглядит, чувствует себя уверенно и, мне кажется, полностью реализовалась. Я, наверное, стремлюсь именно к такому результату. Однако руководитель, кажется, меня не слушал. Все, что его коснулось, уместилось в одной фразе: — Через десять лет, и всего лишь старший юрист? После он вернулся к оставшимся стажерам и вскоре снова заулыбался. Затем, наконец, подвел итог: — Я желаю, чтобы ваши мечты сбылись. Видите ли, те, у кого все вышло так, как они мне говорили, через десять лет зовут меня на ужин. Так, я уже пил шампанское в Париже, Лондоне, Москве… Пускай мы встретимся с вами через десять лет, и за ужином вы расскажете мне не только про то, как достигли этой цели, но и как поставили перед собой новую. Больше он никогда даже не смотрел в мою сторону, даже когда я сдавал ему экзамены в университете. Вероятно, он не помнил меня, но инстинктивно держал дистанцию, не чувствуя во мне того, что искал в своих сотрудниках. Впрочем, с того дня его стандарты были мне неинтересны. Я не имел больше ни малейшего намерения работать в его фирме. И водить его на ужин, разумеется, тоже. Я решил стать третьим императором после очень приличного римского императора Диоклетиана и Гоги, он же Гоша, он же Жора, он же Юра, который не хотел руководить. Я все думал, почему не встречал историй, в которых герой, с которым мы были бы так похожи, не имел счастливого исхода. Почему писатели боятся заканчивать работы своими страхами? Когда-то мне сказали, что хорошая книга должна дарить надежду. А я так люблю книги, что мне кажется, всю жизнь проживу надеждами оттуда. И, кажется, до конца дней своих проживу в ожидании истории, которая открыла бы мне правду. По сюжету твоей жизни тебя никто не должен любить тайно, из-за угла, и ждать минуты, чтобы подарить тебе свои чувства, когда ты будешь к этому готов. Скорее всего, ты не встретишь идеальных мужчину или женщину, которые никогда тебя не разочаруют. Тебе очень часто придется расставаться с теми, кого любишь ты. Ты не обязательно добьешься того, что хочешь. Не напишешь книгу, которую будешь готов показать миру. Не будешь работать в должности, способной принести пользу не только кошельку твоего начальника. И, вероятно, ты можешь и не встретить того, с кем останешься на всю жизнь. Я как-то подумал, что поначалу безнадежные истории, которые обрели счастливый конец, писатели оборачивали, словно подарочной упаковкой, собственной мечтой. Или обматывали такие истории бинтами, заклеивали пластырями, чтобы вылечить собственные раны. Как же провести грань между мечтами и целью? Я всегда считал, что поставленная цель предусматривает продуманный маршрут ее выполнения. Цели не должны быть глобальными или революционными: закончить университет, написать научную статью, закончить рассказ, получить сертификат, накопить на новый тоненький компьютер. Эти цели служат мне перилами на лестнице, по которой я так упорно, но без спешки, поднимаюсь. В мечте я видел набор жизненных обстоятельств, к которому стоило бы стремиться, но чье исполнение во многом не зависит от тебя. К этому я относил и состояние счастья по многим причинам, на которых не стану останавливаться. Я считал, что именно поэтому, если мечта не сбудется, о ней не нужно будет сожалеть. Но когда мне все-таки спрашивали, о чем я мечтаю, я, как правило, говорил о том, чтобы все люди были здоровы. И когда я сейчас обдумал это, то с некоторым ужасом пришел к выводу, что, выходит, у меня никогда не было мечты. Я никогда не мечтал ни о конкретной профессии, ни о машине, ни о доме, например. Однако я хотел какую-то машину, и я знаю, что хочу жить в маленькой квартире, в которой прошло мое раннее детство, а потом купить деревянный дом на опушке леса. Я желал всего этого, но, понимая, что это займет много времени, верил, что так все и будет, если буду так же этого желать. Все мои мечты изначально были целями. А она? Когда я думал о ней, грустил о ней, скучал по ней, вспоминал ее, летел к ней… Я никогда не смогу сказать, что мечтал о ней. Я мечтал услышать ее голос, видеть ее лицо, хотя бы ее силуэт, я ждал ее во сне, я мечтал, чтобы она обняла меня, как когда-то - ничего лучше я с тех пор не чувствовал. Я как наяву помнил запах ее духов, и каждый раз, чувствуя их на улице, замирал и оглядывался по сторонам, зная, что ее здесь быть не может. Я с жадностью вчитывался в каждую букву текста, который изредка получал от нее в социальных сетях, вглядывался в каждый пиксель фотографии, которые она делала, даже если ее не было на снимке. Не было ни дня, чтобы я не представлял, как однажды встречу ее снова где-нибудь на краю земли. Но я не мечтал о ней. Потому что верил, что я увижу ее лицо, услышу ее голос, если найду средства и смелость купить билет на самолет и прийти к ней. В этом не было ничего невозможного. Я прилагал столько усилий, чтобы это произошло. И это действительно было моей целью. Но я боялся, и не без причин, что она не захочет меня видеть. Не поймет моего появления перед ней. Я понимал, что могу создать себе вторую последнюю встречу с ней, и она разобьет то, что едва ли осталось после прошлой. Но я готов был рискнуть, потому что ее взгляд, голос и касание — ее присутствие — стоили всего на свете. Но я не мечтал о том, что когда-нибудь я буду просыпаться рядом с ней каждое утро. О том, что наши жизни превратятся в аэропорты, которые превратятся в лабиринты, прячущие от нас возможность побыть друг с другом. Что однажды мы куда-нибудь вместе поедем на нашей машине. Что если заступлю за край земли, она пойдет за мной. Я просто не мог представить себе такое. Я хотел, но не мечтал об этом. Не смел. Наверное, я просто любил ее. И теперь мне кажется, что я подвожу черту под собственной трагедией. Цели, выходит, всего лишь ступеньки, ход которых можно контролировать. Мечты похожи на этаж, к которому ты по ступенькам поднимаешься. Они, конечно, не обязаны сбываться. Но мечты все-таки придают человеку смелость. А мне пока даже не хватает смелости мечтать. Перед отправкой документа с текстом я неожиданно для самого себя написал еще один, совсем небольшой: «Почему мой паспорт со штабелями виз, билет на самолет, кресло у окна, ремень безопасности, мои молитвы, моя крохотная комната в общежитии, коробки с моими вещами, кофе в бумажном стаканчике, музыка в моих наушниках, сумка с продуктами на неделю, одинокий фонарь на улице, шарф, в который я кутаюсь от холода, вокзал, дорожный рюкзак, люди на остановке, бутерброды с сыром, пустой блокнот, автобус до твоего города, скамейка, на которой я прождал тебя всю свою жизнь, чувствуют мою любовь к тебе сильнее, чем ты?» Я потратил на короткий рассказ все отведенное мне время. На следующий день нужно было отправлять второе задание с рассказом, написанным от лица неодушевленного предмета. Я думал было написать историю про нож, который использовали для убийства против его воли, но передумал и отправил тот же самый рассказ, но с пометкой в скобках: «они мне сами об этом сказали». Ближе к полуночи я получил сообщение от Мары: 23.48: «Вчера отправил им верлибр. Вернули обратно, сказали срочно писать нормальный рассказ. Есть идеи, о чем вообще может быть нормальный рассказ?» 23.49: «Кстати, а можно позже прислать тебе верлибр? Хочу узнать твое мнение!»

23.51: «Пиши про пчел»

Все-таки замечательное имя — Мара. Пожалуй, надо будет обязательно назвать так своего героя, когда сам смогу наконец придумать нормальный рассказ.