На твоей стороне

Её лето настало раньше календарного, запутавшись лучами в русых волосах, отразившись в глазах цвета свежей травы - когда она впервые увидела Фентика Мосса, склонившего голову перед алтарём, вызолоченного солнцем, она поняла это сразу. Он весь был соткан из него, напоен светом столь щедро, что тот лился из него медовыми потоками, оделяя добром каждого. Неделю она ходила околдованная, оглушённая этим впечатлением, боящаяся подойти ближе, лишь наблюдавшая за братом своим по вере – и уже тогда смутно желавшая, ещё не сознавая этого полностью, чтобы он был ей не только братом. Его имя… Даже оно лучилось светом и мягкостью, даже оно обещало покой. Стойкий в своей вере, твёрдый в своей мягкости, окутанный как защитным полем неколебимой уверенностью в Тире… - Не хотели бы вы поговорить о боге нашем Тире? – окликнул он её однажды в коридоре Академии. Окликнул – и замялся. А она любовалась его длинными ресницами, отбрасывающими лёгкую тень, и чувствовала, как неистово колотится сердце. - Вечером, в храме, - сказала она как можно небрежнее и ушла, ликуя от подступающего ощущения чего-то необъятного. Их любовь сияла солнцем в зените – согласная песнь двух служителей Тира. Она черпала свою силу в его уверенности, очарованная той гармонией, что он привнёс в её жизнь, заставив окончательно забыть все кошмары, поверить, что иная жизнь – в вере и любви – возможна и для неё. А в мае в Невервинтер пришла чума – наперекор зацветающим деревьям, природе, певшей о жизни и возрождении. Наперекор всем их планам и чаяниям. Дестер Инделейн, жрец крепости Хельма, прибыл в Невервинтер вместе со своими помощниками — чтобы оказать всяческое содействие как в лечении, так и в расследовании обстоятельств, повлекших столь бедственное положение. Инделейн вызывал у Арибет стойкую неприязнь — своими провокационными замечаниями, ставящими под сомнение её способность разобраться с происшедшим, тем, что — одни боги знают, чем — переманил и Фентика на свою сторону. И тот, с обожанием смотрящий на нового друга, кажется, тоже начал считать Арибет лишь женщиной, не умеющей совладать ни с собственными эмоциями, ни с обстановкой в городе. У них оставалось так мало времени, чтобы побыть наедине — поток просителей не ослабевал, нельзя было ни минуты принадлежать самим себе — но только Невервинтеру и делу. На всё вот это — и главным образом на то, что осталась одна, без поддержки: мало кто знал, что лорд Нашер также болен. Все дела повисли на нескольких советниках, в частности — на ней. А она лишь чувствовала, как давят заботы посреди этого хаоса. Даже их с Фентиком близость, их любовь, теперь вяла, как прибитая заморозком первая зелень: невыносимо было слушать, что он считает Дестера чуть ли не спасителем города. Старого жирного паука, плетущего свои интриги, — доказать это, прищучить его, Арибет никак не могла. Но червячок сомнения точил её непрестанно. Что же будет с ними, с их любовью, если она поддастся этим сомнениям? Истинная беда разразилась на выпускном — когда внезапно открылись порталы по углам Зала Торжеств, когда вылезшие оттуда асассины и маги атаковали студентов, большая часть которых была в праздничных одеждах, без оружия и почти без шансов на спасение. Она знала, чего они хотели. Но не могла уйти, бросив на произвол судьбы вчерашних учеников — тех, кто должны были стать их опорой в борьбе с Воющей Смертью. Вместо этого ей пришлось закрывать им глаза, пытаться излечить тут же, посреди залитой кровью залы — в то время как лучшая ученица Академии, пробираясь через захваченные врагами комнаты, должна была защитить существ из Уотердипа. Это стало непоправимым ударом. Они были в полушаге от лекарства. Арибет веровала. Как никогда до того. Шептала, оставаясь одна, молитвы Тиру в прохладе каменных стен храма, когда над городом опускались тревожные, пропахшие дымом костров ночи. Активно разбиралась с делами беженцев и пострадавших днём. Веровала. В своего бога. В кучку выпускников, рассредоточившихся по городу, обещавших помочь. В Фентика. В них. В то, что они непременно справятся. — Вот. "Надежда Невервинтера", пропахшая едким дымом, уже совсем не напоминающая ту смешливую девушку, которая попадалась ей иногда в учебных залах, протянула забрызганные кровью бумаги. Арибет мельком глянула — убедиться, что ей не требуются услуги целителя — и погрузилась в чтение. «Чума распространяется ещё быстрее, чем мы могли надеяться; улицы полны трупов, а жители города уже на грани открытого восстания. Скоро мы поставим Невервинтер на колени, и тогда начнётся следующий этап. Но этого не произойдёт, если найдётся лекарство от чумы. Вы должны сделать всё, что в вашей власти, чтобы помешать Арибет и её людям покончить с чумой». Она скомкала их, чувствуя, как в груди разливается свинцовая тяжесть. Сказать лорду Нашеру. — Отнеси их Фентику. Лорд Невервинтера лежал в зашторенной комнате, но даже полумрак не мог скрыть изменений, вызванных болезнью. Арибет постаралась быть краткой, чтобы не утомлять его сверх необходимого. — Лускан... Паладин кивнула. Трудно было предполагать иное. — Фентик, послушай меня! Послушай. Меня. Он мягко улыбнулся, прижав палец к её губам, сдерживая рвущиеся гневные слова. — Милая, но Дестер и его люди делают столь много. — Много делают выпускники Академии! — взорвалась Арибет. Качнулась на каблуках, обессилено прижав пальцы к вискам. Что же она делает... Что же они все делают... Она нервно рассмеялась. — Что ж, пусть делают. Знать бы ей тогда... А ведь им и поговорить толком было некогда. Чума вырвала у них и те крохи, которые они только обрели — все эти робкие взгляды и поцелуи, всю эту радость от молчаливого единения помыслов и мнений. Она была в центре событий, вникая во всё: как обстоят дела в казармах и кладовых, что с обороной и бунтами в районах города. «И помолиться некогда», — думает она, возводя рассеянный взгляд к низкому потолку и разминая затекшие от писанины пальцы: надо проверить всё самой. Не потому что она не доверяет никому, а потому что даже и чиновников не осталось. Ни одного захудалого служки. Кто лежит в соседнем зале — их стоны и монотонное бормотание сиделок не заглушают каменные стены — а кто давно сгорел в одном из многих костров. Арибет снова вскидывает глаза к потолку, словно надеясь увидеть небо — таким, каким видела его каждое лето. Ведь сейчас самый его разгар. Оно должно быть ярким-ярким, как эмаль в кулоне, что подарил ей Фентик. Теперь же... Нет даже нужды выходить на улицу — из её окна отлично видно сплошное тёмное облако, грязным одеялом накрывшее город. Паладин вздрагивает, чувствуя, как становится неуютно от этого зрелища. Эльфийская кровь до некоторой степени защищает от неведомой заразы, и она к тому же не пренебрегает средствами защиты — весьма сомнительными, но всё же — такими, как мытьё рук и лица, использование настоев и эфирных масел. Её жизнь нужна этому городу. Она выдержит. — Я искал тебя. Она стремительно оборачивается, уже почти отвыкшая от звука его голоса. — Что? От его улыбки даже сырой воздух будто становится теплее. — Завтра. Основа готова. И теперь, когда у нас есть все ингредиенты... Арибет всхлипывает, пытается дрожащими руками стереть со щёк покатившиеся вдруг слёзы. Он отнимает её ладони от лица, покрывает их жаркими поцелуями, привлекает к себе. И — впервые за долгое время — они, забыв обо всём, целуются прямо посреди коридора. Арибет чувствует, что радость, ещё вчера бывшая такой оглушительной, теперь осквернена одним лишь его присутствием. — Что он здесь делает? — цедит она, неосознанно кладя руку на пояс: поближе к рукояти меча, когда видит в кругу служителей Тира красные всполохи одеяний хельмитов, а вместе с ними и их главу. Фентик чуть сжимает губы. — Арибет, прошу тебя... — Нет, это я прошу тебя! — шипит паладин. Потому что некоторые вещи выглядят странно — уж она-то, вынужденная дни и ночи напролёт выяснять хитросплетения различных махинаций, творившихся в Невервинтере под прикрытием хаоса чумы, не могла отмахнуться от подозрений, которые заронило в ней поведение Дестера. Все эти мелочи наложились на собственную неприязнь Арибет к Дестеру. «Укравшему тебя у меня». Она думала об этом, пока Фентик увлекал её в пустую комнату, горячась повторял, как много добра сделал Дестер. — Он достоин присутствовать при изготовлении лекарства не менее, а может и более, чем все мы. — Более? — воскликнула Арибет, задетая его словами. И их спор снова пошёл по кругу. Неудивительно, что в зал, который должен был стать свидетелем их триумфа, она прибыла взвинченной до предела, на грани размолвки с женихом. И лишь несомненная торжественность момента да ещё мысль о том, что скоро всё закончится, откликались в ней слабым успокоением. Она склонила голову, присоединяясь к молитвам тиран, отдаваясь омывавшей мысли волне спокойствия и благодати. А потом... Словно в кошмаре всё повторяется вновь: крики боли и топот ног, падающие на пол окровавленные тела, лязг мечей и всполохи заклинаний. Вспыхивает на мраморном полу окно телепорта — будто солнечный зайчик — и Дестер исчезает в нём. — Нет! — вскрикивает паладин, не успевающая задержать ни его, ни Фентика, ринувшегося следом. — Мы достанем его! — обещает Героиня и вместе со своим наёмником проваливается в неизвестном направлении. А ей остаётся лишь ждать. И каждая секунда растягивается вечностью. Зато потом время ускоряется в разы, словно все часы города вдруг сошли с ума. Арибет, не могущая ни есть, ни спать, отчаянно пытающаяся добиться того, чтобы всё вернулось на круги своя, с отчаянием понимает, что все их усилия тщетны. — «Dura lex», — повышают на очередном бессмысленном заседании суда голоса лорд Нашер и Олефф Ускар. «Sed lex», — насмешливо и безапелляционно звучит в ней окончание фразы. На мёртвом языке давно забытой империи, оставившей после себя прекрасные дороги и свод незыблемых как гранит законов. И язык, да. Который прикроет собой... всё вот это. Когда всё становится ясно, Арибет выходит на негнущихся ногах из зала суда, прячется за одну из могучих колонн, тщетно пытаясь удержать слёзы, прислоняясь к ней и даже не чувствуя, как холодный камень высасывает из её тела последние крохи тепла. На плечи вдруг падает тяжёлый шерстяной плащ, замёрзшие ладони стискивают грубые горячие руки. — Ну как всё прошло, Ари? В глазах Нимрода плещется тревога. Арибет мотает головой как заморенная лошадь. Паладин кроет всё вокруг отборнейшими ругательствами и у Арибет не возникает ни малейшего поползновения помешать этому непотребству. Ей всё время кажется, что она сделала недостаточно. Небо над Невервинтером яркой бездонной синевы — как эмаль в кулоне, что дарил ей Фентик. С которым она не виделась ни разу с того дня, что должен был стать концом горестей, а стал лишь началом конца и провозвестником новых бед. Не потому что не хотела этого — но потому что не хотел этого он. Вся неделя утекла песком сквозь пальцы, а она так и не сказала ему, так и не... В груди словно поворачивается острие меча, когда она выходит на балкон замка Невер — небо синее как на картинке. А город, спасенный, наконец, ими от ига Воющей смерти, заходится многоголосым рёвом, приветствуя палача и первую из жертв — Дестера Инделейна. Даже на пороге смерти тот ведёт себя вызывающе, выкрикивая в толпу слова о муравьях и колёсах, потрясая окровавленными руками без ногтей — их выдрали все до единого, пытаясь добиться внятного рассказа о заговоре, но добились, кажется, лишь того, что подсудимый двинулся рассудком. — Кончайте его уже! — выкрикивает кто-то, и народ одобрительно гудит. Народ её города, столь страдавший недавно, а теперь алчущий крови. Арибет холодеет при мысли, что и Фентику будут кричать то же. Те самые жители, о которых они оба так жарко молились. Те самые, что встречали их улыбками и добродушными шуточками. Те самые, что должны были пить эль за их здоровье и свадьбу. Слышится треск хвороста, и к небу густым столбом поднимается чёрный дым, несущий запах горелой человеческой плоти. «Святотатство, Фентик. И Ниатар нас обоих убьёт». А он ответил, что живущие смертны, а дерево переживёт их всех — да-да, и когда-нибудь они приведут сюда правнуков и покажут... «Как дедушка попортил этому дереву кору. И он расскажет, как бабушке с дедушкой пришлось убегать от разъярённого друида?». Но он лишь смеялся и всё-таки вырезал на толстом — пожалуй, и не всякий хоровод обхватит — стволе начальные буквы их имён. И обвёл сердечком, формой похожим на леденцы, которые она так любила когда-то. Но вся сладость, что боги сулили для неё, навек осталась в прошлом. Ей невыносимо видеть его — и не иметь возможности ни обнять, ни сказать последнее «прости». Она не хочет тешить толпу своим горем. Она молчит. Он смотрит на неё — и от этого взгляда ей хочется кричать. Но леди-паладин не кричит. По крайней мере, не вслух. А потом небо надвигается на неё, и она падает. Прямо в безоглядную и безмятежную голубизну. Она скорбит одна в черничных сумерках, понемногу скрадывающих и очертания домов с желтоватыми квадратиками окон, и весь непостижимый ужас этого дня. Она не захотела коснуться его в склепе. Она не желала вместо живого тепла, что олицетворял для неё он, вспоминать холод покинутого душой тела. Она лишь посмотрела — прежде, чем он навек упокоится с миром, — как ресницы отбрасывают еле заметную тень на его лицо. Смотрела, как смотрят на святыню. Не касаясь. Боясь, что если коснётся — вцепится в него так, что её придётся отрывать силой. Боясь стать потехой в глазах тех, кто так ничего и не понял. Но теперь уже никто его у неё не отнимет, потому что он здесь — всегда с ней. И она скорбит о нём под их деревом. Все мысли её полны им. Её, словно ребёнка, уводят Нимрод и Аллен: заботливо кутая в плащ, протягивая флягу. Но она не пьёт, подозревая, что в напиток добавлены одурманивающие травы. Пожалуй, дурмана в её жизни уже хватит. Она хочет помнить эту ночь без спасительного флёра успокоительных настоев. Такой, какая она есть. Вместе со всей её болью. Помнить, чтобы... Она пока и сама не знает — что именно.