Игра в четыре руки

Я насторожился при этих его фразах, но он, казалось, ничего не заметил и продолжил, как ни в чем не бывало. — Инквизиция… Это слово всегда мне казалось не совсем подходящим к ситуации. Оно отдавало запахом горящих на кострах еретиков и было наполнено азартом охоты на ведьм. — Томми помолчал и продолжил. — А на самом деле — инквизиция изначально была скучной канцелярией, с бюрократически расписанными порядками и протоколами. — И допросами. — Не преминул я съехидничать. — И судами. — Отчасти, Адам, всего лишь отчасти. — В широко распахнутых карих глазах Томми отразились мелькающие огоньки билбордов и витрин Таймс Сквер, но взгляд их был направлен глубоко внутрь него самого. В самые непроходимые дебри памяти. — Инквизитор — это не судья, не палач, он всего лишь весы, мерило, который призван выявить все зло и добро какой-то конкретной ситуации, человека или нарушения каких-то уже установленных Небом порядков. Он не имеет права вносить в эти решения ничего личного. Никаких эмоций, чувств, желаний, ничего. Полное бесстрастие и отстраненность. Томми Джо Рэтлифф, Инквизитор, хоть и лишенный своей сущности, так запросто, сидя сейчас напротив меня за красным алюминиевым столиком бистро, вот так, между делом, рассказал мне то, что среди моих коллег-приятелей не знал никто. Да и вряд ли бы узнал. Не говоря уже о том, что просто посидеть рядом с Инквизитором, для них было невозможно. Все мы только что-то, где-то, когда-то слышали о них. И готовы были на многое, чтобы не встретиться с ними, даже с таким красивым и притягательным, как тот, что реально разговаривал сейчас со мной, ранней осенью, в Нью-Йорке, на вечерней Таймс Сквер. — Но… — пробормотал я минуту спустя. — Но мы всегда слышали только то, что Инквизитор — карающий инструмент, безошибочный и бескомпромиссный. Встреча с ним отродясь не сулила ничего оптимистичного. — Это потому, — рисунок губ дрогнул в легкой усмешке, — Что Инквизиция появляется лишь тогда, когда Небесная Канцелярия бессильна. А такие случаи редки и не подлежат огласке, как ты сам прекрасно понимаешь. — Ну, хорошо. — Немного отогрелся я под взглядом карих глазищ. — Вернемся к Кинни и Тейлору. — Разумеется, — кивнул головой Томми. — Такое бывает не часто, но бывает. В Книге Судьбы уже все решены примеры и уравнения. — Томми, не разговаривай со мной так пафосно. — Поморщился я. — Сейчас ты и до скрижалей доберешься, уволь. — Но это так, согласись! Брайан Кинни и его юный возлюбленный Джастин Тейлор, сами того не подозревая, прожили три жизни. Как ты понимаешь, они проживали каждую из них в разных обликах, в разных людях, под разными именами, но всегда с одним и тем же результатом — Брайан погибал, а Джастину приходилось тосковать по нему всю отведенную ему долгую жизнь. — Это ты мне уже рассказывал. Кроме того, что все это произошло уже три раза. Ну и что из этого следует? Сами по себе эти правила, возможно, жестоки, но ты сам призван следить за их исполнением. А не задаваться вопросами. — А я задался! — мой ангел закипел с пол-оборота. — Задался! Потому что это было… Это было несправедливо! Я расхохотался, с удовольствием отметив, что и Томми отвлекается от своей отстраненности, едва получив даже малейшую возможность отвлечься. Еще немного и можно будет попробовать и более тесный контакт с моим, гм, напарником. Чуть не подумал, партнером. — Инквизитор говорит о несправедливости! — Продолжал я заливаться смехом. — Теперь мне понятно, за что ты поплатился, друг мой Рэтлифф! Как-то сумел переиграть Книгу Судьбы, как ты там выразился, решил это уравнение другим способом. Томми надулся. — Эмоции, — я немного убавил свой смех. — Абсолютно чистые, дистиллированные эмоции. Человеческие. Шикарно. И что, ты надеялся, что твоя милая шалость так и останется незамеченной? — А она и осталась! — Томми немного озадачил меня этим признанием. — То, что я переиграл эту историю в их третьей реинкарнации, это так и осталось незамеченным. На этом моменте смеяться мне сразу же расхотелось. — Ты пытался ее переиграть. — Я встал из-за столика и направился вперед по лаково блестящей плитке площади, запахнув свое длинное черное пальто. Томми двинулся за мной, конечно, не все, но поняв основное. — Пытался, — не оборачиваясь, повторил я. — Но у тебя не получилось, потому что тебя остановил демон. — Ты? — на ходу прошептал Томми, но я услышал его шепот и остановился так резко, что он налетел на мою спину. — Ты. Я помедлил и обернулся, чтобы посмотреть в его побледневшее до мелового оттенка лицо. — Значит, в тот раз, в их третью жизнь, когда ты попытался переиначить их историю и оставить их обоих в живых, ты ничего не понял? — Мне уже незачем было скрывать от Томми эти подробности. Пусть знает, что случается, если играть в одиночку. — Есть только один демон, который собственным организмом, собственной шкурой чувствует любые сторонние вмешательства в Книгу Судьбы. С каких бы должностей это не было сделано. Потому что Маркер Судьбы и есть этот самый демон. — Ты. — В третий раз это слово Томми уронил, как роняют тяжелый камень из разжатых пальцев. — Значит, вот почему у меня ничего не получилось тогда. — Пробормотал Томми, когда мы почти рядом зашагали по нашей бесконечной Таймс Сквер. Ночь уже полностью завладела мегаполисом, но суета и толчея вокруг нас не стала тише или реже. Все по-прежнему жило и сверкало. — Именно. — Я пожал плечами. — Небо отследило тебя по мне. По Маркеру, как по следу. Ну и вот… Инквизиторы тоже получают свое наказание, как нашкодившие котята. Если даже задуманное ими и не исполнилось. Ведь тогда все равно все произошло так, как и было предписано? Рэтлифф кивнул, потом еще раз дернул головой, отбрасывая челку назад. — Впрочем, теперь это не имеет значения. Ведь раз Маркер Судьбы — это ты сам, мне никогда не изменить и саму Книгу. Как бы я не старался. Но я должен объяснить тебе, напоследок, перед тем, как ты откажешься от всевозможных предполагаемых сделок со мной, от возможности исполнить свое желание, от права делать то, что ты хочешь, а не должен. Я объясню, почему… Он остановился, я тоже встал возле него и он поднял голову к огромному светящемуся билборду на здании, прямо перед нами. Он мелькал какой-то рекламой, огромными буквами на нескольких языках, восклицательные знаки сменяли вопросительные, как пляшущие человечки сменяют друг друга в смешном движении, и вдруг… Кадры стали совсем другими — совсем еще юный мальчик, со светлыми волосами в мальчишеской стрижке, в мешковатых джинсах, кроссовках на толстой подошве и синей толстовке с капюшоном, и шатен, взрослый, красивый, уверенный внешне мужчина, в костюме и белой сорочке, начищенных туфлях и неожиданно смешно взъерошенными волосами… Зазвучали голоса, все завертелось: — Какой милаш гуляет один, так поздно, по Либерти-Авеню! Тебя необходимо взять под мою личную охрану! — Я еду с тобой! — Не верю я ни в какую любовь! Есть только трах, вот он точно не изменится ни при каких обстоятельствах! — Да я и сам уеду! В Нью-Йорк и уеду, нахрена ты мне сдался! — И давай, установим наши собственные правила! — Так пара мы или нет? — Сколько раз можно тебе повторять — ты должен прожить свою жизнь так, как того хочешь ты, ты, а не твои родители или кто-то еще! — Ни оправданий… — Ни сожалений… — Я люблю тебя. — Я люблю тебя! — Как странно, — пробормотал я, когда все исчезло с этой живой вывески, и снова она запульсировала очередной рекламой. — Это очень странно. Томми выжидательно смотрел на меня сквозь свою светлую челку. — Они — люди, и этого не может быть, — продолжил я. — Но это есть. — Я запнулся, проверяя свои ощущения, нет, я не ошибся. — Они похожи на нас. Они — словно бы мы, вернее, они — это человеческие мы. — А демоны сходят с ума? — Внезапно эта мысль пришла мне в голову, после того, как я понял, насколько абсурдно прозвучала моя последняя фраза. — Нет. — Совершенно серьезно сказал Рэтлифф. — Это все байки чертей. Ты абсолютно вменяем. И ты прав.