История о звездах

Забрав Раста из госпиталя, Марти поселил его у себя. Полгода Раст отходил от ранения и пережитого в тот самый день. Он иногда помогал Марти в его детективном агентстве, большую часть времени проводя в своей комнате или ухаживая за домом. Совместная жизнь сблизила их. Старые обиды сошли на нет, открывались личные подробности, возник обоюдный контакт. Как-то вскользь Раст болтнул, когда у него день рождения – Марти запомнил. Сегодня они сидели за праздничным столом, ужинали и говорили. * * * – С каких пор, Марти, ты готовишь еду самостоятельно? Я уже забыл, что это такое. Моя мать готовила что-то подобное – гуляш, салаты, печеное мясо с картофелем и кукурузой. – С тех пор как узнал о твоем Дне рождении Раст. – Марти смотрел на него, с легкой улыбкой. – Слушай, сколько ты его не отмечал, – Марти опираясь на руку поглядел вверх. – десять лет, двадцать? – Тридцать. Ровно тридцать. – Обалдеть! Тридцать гребаных лет ты не отмечал своего рождения. Сколько я себя помню, я каждый день отсчитывал в календаре до моего. – Может поэтому я работал лучше тебя. – Раст хмыкнул в усы. – Да-да-да – улыбаясь открытым ртом, говорил Марти, поднося на вилке кусочек картофеля. – Именно поэтому, а не потому что ты был долбаным психом-одиночкой, с галлюцинациями и атрофией социальной причастности. Раст посмотрел на него колючими, ввалившимися глазами. Марти выдерживал его взгляд, как научился еще в девяностых. Раст отпил виски и зацокал вилкой вылавливая кукурузные зерна. – Хорошо сказано. – Раст опрокинул стакан и подлил ещё. – Потому что это правда, Марти. Марти дернул скулой, хмыкнул расправляясь с остатками пищи, допил стакан и обновил его. На маленькой кухне сидели двое. Яркая лампочка заливала светом стол, заставленный тарелками и бутылками, жестяная пепельница источала легкие струйки дыма. – Вкусно? – Да, Марти. Очень вкусно. – Марти довольно покачал головой, его крупное, морщинистое лицо покрылось румянцем сытости и поддатости. – С тех пор как мы расстались с Мэгги, я иногда баловался на кухне от безделья, что-то сварить, какой-нибудь салат. В Интернете куча рецептов – бери выбирай: печеное мясо, жареное, с гарниром, виды гарниров, соусы, салаты, для вегетарианцев, для веганов, рыба в любом виде, суши, любая кухня, сырное фондю… – Марти проглотил виски, наполнил свой стакан и Раста. – Если честно, несколько блюд меня научила готовить Клэр. – Клэр? – Да, Клэр, женщина с сайта знакомств. – Ты пользовался сайтом знакомств? Серьезно потрепало тебя после развода. – Да, да. Я был словно в зловонной яме. Знаешь, бросили тебя туда и крышкой накрыли, и ты там преешь и гниешь. Один. – Марти уставился в сторону, его разбеленные голубые глаза немного намокли. – Один на всем белом свете. Только телевизор, газеты или журналы, порнуха и полуфабрикат. Когда работал в полиции, те четыре года после тебя, было еще ничего, знаешь там, друзья из отдела – бейсбол посмотреть, застрять в кабаке каком-нибудь; увидеться с Мэгги и дочерьми. А потом я, как старый мотор, просто заглох. Так же внезапно, как и завелся, без предупреждения, с ревем и рыком. Ввязался в драку, получил по морде, дома выжрал три бутылки виски, обнимался с унитазом и заснул. А наутро понял, что я попал в яму. Один. Раст, пока Марти говорил, закурил и смотрел на него. Неотрывно, спокойно, из-под пелены дыма. Потушил окурок, допил, собрал хлебом остаток соуса. – Это очень вкусно, Марти. – Тот смотрел в пустоту, прижимая стакан к щеке. – Я отвлекался как мог, – завел Раст. – когда был наедине, а это было очень долгое время. Выпивка, наркотики, работа, книги. Я читал Бернарда Шоу, глушил «Джека», поминутно смоля косяк, а второй рукой перебирал папку с делом. Играла какая-нибудь музыка, я пил и нюхал, кружился в танце, пялился в стену со схемами расследований и галлюцинировал. На языке привкус кардамона или дешевой сосиски. В глазах матовая оболочка из воспоминаний и слез. А потом сидишь в полной тишине, полной, и вокруг тебя открывается пустота. Это искусственный вакуум. Я пробовал разок. Покрыл стены звуконепроницаемым покрытием, отгородил часть комнаты шкафом и куском ДСП, покрыл их тем же, поставил в уши затычки зафиксировал голову в какой-то смастеренной хрени и сидел. Через несколько часов я видел его. Вакуум. Черная пустота. То, что я видел, когда мы ловили Чесани, намного сильнее, глубже, но тогда мне хватило и моего дома, того что происходило в нем. То была лишь маленькая часть. – Клэр очень вкусно готовила. – очнулся Марти, привстал, дотянулся до новой бутылки, открыл её. – Она была из Техаса, но жила здесь, неподалеку. Она готовила свои фирменные стейки с бобами и томатом. Марти глотнул полный стакан. Слегка дрожащей рукой он поправил редкий пучок волос на лысеющем лбу, приглаживал его, бросал в разные стороны, но не добившись ничего оставил в покое. – Я решил не готовить стейки, потому что не смог бы повторить. У них был такой вкус… Марти сидел с приоткрытым ртом, обнажая свои небольшие зубы, сидел с мечтательным взглядом, в котором виднелась тоска. – Где она? – Уехала. Я не смог отпустить Мэгги из своей головы. Клэр была замечательной женщиной, просто прекрасной, с бойким характером, манерами, огоньком. Хозяйка которых поискать. Но я наступил на те же грабли. – Ты ей изменил. – Угу. – Марти шевелил желваками, характерно поджав губы. – Это было случайно. Я как-то зашел к Мэгги, это был второй год после твоего исчезновения, мы говорили о старом, о нас, о девочках, тогда у неё еще не было мужа, мы вроде-бы помирились, она смотрела добрыми глазами, тем девичьим взглядом, когда крутой спортсмен Марти Харт подошел к ней и сказал, что она красивее всех на свете, заговорили о новой попытке, поцелуи ну и… Я встал рано, оставил записку и ушел. Я написал, что не вернусь к ней, потому что у меня есть женщина. Я не появлялся еще два года и только после Папани и Гилбоу мы увиделись. Клэр я сказал, что я решил вернуться к бывшей жене. Она поняла и пожелала удачи. Иногда мы переписываемся, но это бывает редко. – Кстати на счет школы, я помню со мной вместе училась Люси Уоткинс и она ела казюльки… – О Господи. – Марти беззвучно рассмеялся. – Да. Её все обижали и только для того чтобы ей было легче, я садился и ел их вместе с ней. На следующей неделе она сказала, что я сумасшедший и больше никто не видел её за этим занятием. По-моему, это был способ самовыражения, а я забрал у неё эту уникальность. Марти расхохотался, протирая пальцами глаза, расплескивая виски из стакана на стол. Раст смотрел на него слегка запрокинув голову на спинку кресла и улыбался уголком рта. Но глаза его были мягче. Мягче чем обычно. – Ты это только что придумал? – тщась подавить смех проговорил Марти. – Нет. Это действительно произошло в моем детстве, мне было семь лет – первый класс. Я хотел ей помочь. – Кто бы мог подумать, – унял смех Марти. – что гений сыскного дела ел казюльки, даже в детстве. Вериться с трудом, а если и поверить, то насколько же это уморительно. Я, помнится, таким не занимался, но и у меня были свои заскоки… – Они есть у всех. – Угу, это точно. Я любил подсматривать за отцом, когда он занимался спортом в своей комнате, он никого не впускал, когда это делал, а мне было жутко интересно какие упражнения он использует, сколько подходов, по сколько раз… Я стоял у окна, в саду – там было много кустов и деревьев – зелень надежно укрывала меня и осторожно придвинувшись к стеклу, я смотрел. У него была прекрасная физическая форма. – Он был военным? – Да, морпехи. Корея. Раст кивнул головой. – Он был строгим отцом, но честным, – Марти неприятно сглотнул. – жаль, что я не перенял у него предельной честности. Мне было пятнадцать, он как-то подошел ко мне, вечерело, я собирался идти на танцы, в штанах сплошная юла, а он подходит и своими добрыми глазами смотрит и неподходящим под глаза, металлическим тоном говорит: «Марти, за любую девчонку, с которой ты займешься сексом, (он вообще ничего не стеснялся) ты будешь в ответе. Если она забеременеет, ты возьмешь ответственность, если ей будет, а ей скорее всего будет, хотя бы меньше восемнадцати, ты будешь отвечать, если она обратится в полицию. У тебя есть голова на плечах, и она у тебя не для красоты там.» – Марти ностальгически улыбнулся. – И как прошел вечер? – Раст докуривал пятую сигарету подряд. – Какой вечер? – Марти уставился на собеседника, немного не понимая. – Ну тот вечер, когда отец тебе… – Аа, тот, черт… – Марти выпил порцию. – Я никуда не пошел. Так испугался, что решил никуда не идти и смотрел с отцом бейсбол. По-моему, старый плут знал о «юле» и попросту нейтрализовал её. – Умный ход. Повисла пауза. Марти сгреб грязные тарелки, погрузил их в раковину, на стол поставил десяток бутылок виски, тарелку с сыром и мясной нарезкой. – Марти, постой, ты собираешься… слушай, ты же был в завязке практически год, с некоторыми перебоями, но год, может побережешь себя? Марти уставился на него исподлобья, опираясь рукой на небольшой кухонный столик. Раст неподвижно курил, опустив голову, не двигая глазами. Марти хотел уж что-то сказать, пошевелил ртом, облизнулся и уселся за стол. Расправившись с пробками всех бутылок, он налил двойную каждому, поднял стакан. – С пробуждением тебя, Расти. Раздался звон стекла, они выпили, Раст принялся курить, Марти кружить глазами по потолку. Вокруг лампочки порхал мотылек, ударяясь о желтую грушу. – Ты веришь в Бога? Я знаю, что уже спрашивал, но… об этом можно говорить вечно. – Хотелось бы, но нет. Я пытался справиться со злом, пытался убедить себя жить дальше, только я понял, что это самообман. Ты знаешь, нет, я все-таки верю во что-то подобное. Нечто такое я видел в том лабиринте, по делу Чесани. Я уже говорил тебе, что встречалось со мной, кого я чувствовал там, в глубокой, теплой тьме. Это Бог. – Твоя дочь и часть твоего отца. Ты любил его? – Религия – это лампочка, – Раст указал перекрестием пальцев, удерживающих сигарету, на источник света. – свет так близко, ты его ощущаешь, чувствуешь тепло и касание, но при попытке войти в него ты врезаешься в невидимую стенку – бац-бац – и ничего не можешь с этим поделать. А когда свет исчезает, исчезаешь и ты. На синем искрящем пламени специальных ламп от насекомых. Марти уставился на мотылька, рот его был слегка приоткрыт. – Я ловил мотыльков в детстве. Бегал за ними с сачком, улюлюкал как абориген какой-то, светлячков в банку ловил; как-то на рыбалке, мы поехали к озеру с отцом и дядей, мне надоела пустая трата времени – рыба у меня совсем не шла – и я пустился с сачком в заросли. И как-то не поглядел под ноги, выбежал к ним и зарядил по ведру с уловом, у дяди и отца клев был хороший, которое с плеском улетело в воду. Отец и звука не издал, – Марти покачивал головой, глазами пребывая у озера, – повернулся ко мне и сказал: «Марти, сынок, если тебе надоела рыбалка или ты против убийства рыбы – иди домой. Не стоит вмешиваться в те дела, до которых тебе нет дела. Угу?» Я сказал «угу». Не передать как он это делал. Не кричал, не бил меня. Просто говорил. Может и нужно было отвесить мне тумаков, бывало я заходил далеко. А на совершеннолетие он прочитал мне длительную лекцию о том, что теперь он ничего не будет мне говорить и я сам себе голова. Помню, я тогда в каком-то оцепенении был, я понимал, что вот он мой час, я ждал его так долго, но слова отца, они были чем-то вроде нынешней допросной дубинки – ни синяка, ни кровоподтека, а внутри все сломано. Мне не хватало драки. Поэтому я мутузился в школе, ходил на бокс, а потом отец мне посоветовал пойти в бейсбол, это был восьмой класс. Я быстро пошел в гору – медали, награды, кубки. Настало время решать куда податься, я сам себе голова, и я выбрал полицию. Вот он я – сраный частный детектив, бывший детектив, когда то мечтавший играть в бейсбол и объезжать быков. – С выбором профессии нужно быть осторожным. Оглянуться не успеваешь, и ты уже ни пойми кто. – Раст потушил бычок и смочил рот напитком. Марти подался назад, расслаблено лежа в кресле. Рука его слабо держала бутылку. – Я часто зарисовывал отца, – Раст также улегся на покатую спинку мягкого кресла, держа в одной руке литр виски, в другой сигарету. – за разными занятиями. Ему нравилось это когда он курил, он настраивал свое лицо на задумчиво-печальный лад и смотрел на снег за окном. Дым и снег. – Настраивал? – Он мог менять выражение лица за мгновение – вот он безразличный, походишь ты, он сморит с упреком и каким-то сочувствием, потом снова холодное выражение лица и его глаза, – Раст указал пальцами с сигаретой на свои, окуная те в слезоточивую дымку. – глаза как небо Аляски. Я любил его. Может быть. Это было давно я и не помню уже. – Часами напролет смотрел, да? – Часами напролет, Марти. Раст и Марти забросили ноги на стол так, чтобы видеть лица друг друга. Раст вытер усы и потушил сигарету об пол. Марти промолчал – сегодня ему можно. – Припомнилось мне, как я глазел на одну учительницу часами напролет. Она была красоткой! Поговаривали, что миссис Тэрри была не против подобных связей, с некоторыми учениками – я был готов. На выпускном я застал её в кабинете. Вручил вино, конфеты, цветы, рассказал какая она. Она подошла, едва зашевелила губами, я уже мокрый, ме-е-едленно приблизилась к моему лицу и как хвать за пенис в штанах… – Марти уставился на свои ботинки. – у меня дыхание забрало, а она крепко сжимает его и на ушко говорит: «Если еще раз кто-то из вас, малолетних извращенцев, подкатит ко мне, в руках (она еще потрясла немного тем, что было в её руках) моих будут ваши причиндалы и я буду складывать их на полочку и показывать каждому классу.». Я об этом ничего не сказал друзьям и тем же вечером я был с Мэгги. – Я был с Дэном. Марти вопросительно наклонил голову, чтобы посмотреть на Раста, но увидел лишь подошву ботинок. Марти не подал виду и продолжил: – Мэги была заводной девчонкой, хорошенькой, умной, строптивой и мне нравилось укрощать её. – Действительно, стоило тебе объезжать быков, а не людей. – Да брось. Ей это нравилось, я же говорю она была умной, она все понимала и ей это нравилось. Женщинам приятно, когда их покоряют. – Мы просто сошлись. Я выбрал её, она выбрала меня. А дочь выбрала нас. – Из-за остроносых ботинок заструился дымок. – Нет, нет, нет, только не начинай о них, я прошу тебя! Ботинки зашевелились и раздвинулись носком к носку, так, чтобы лицо Раста виднелось в своеобразном треугольнике. – Они были центром моего бытия. Моим Богом – в такого Бога я верю, Март. – Бог внутри нас. Мы строим вокруг себя мир, дружище, выстраиваем композицию нашего внутреннего мира извне, чтобы видеть это – так мы воспринимаем. – Хорошо сказано. – в окошке обуви, показалась качающаяся голова Раста. – Потому что это правда. – закончил Марти. Он немного поерзал в кресле и открыл такое же «окошко». – Наверное ты был веселым малым. Я помню того доктора, с которой ты жил какое-то время, она тебя оживляла. Ты даже улыбался! – Это была ошибка. Я понял, что это не поможет мне. – Знаю, что такое ошибаться. Ходишь по кругу и каждый раз впечатываешь промеж глаз древко граблей и думаешь, – ой, что это было?! – и продолжаешь кружиться и кружиться. – Как мотылек вокруг лампочки. – Раст потянулся и убрал ноги со стола. Посмотрел вверх, но мотылька уже не было. – Я в уборную, и Марти, достань еще бутылочку. Марти улыбнулся и с трудом встал с кресла. Когда он вернулся, на столе, к двум выжившим бутылкам добавилось еще две. На столе были розданы карты, намечался покер. – Сыграем партейку? – Техасский холдем? – Раст устроился на кресле. – Да. Играем на виски. Малый блайнд одна порция, большой блайнд двойная, ва-банк- полный стакан. Кто первым выпьет две бутылки, тот и проиграл. – Поехали. Кухня наполнилась плеском алкоголя, звоном бутылок, шлепаньем карт и табачным дымом. – Помню в Техасе, – Раст докуривал пачку. – будучи должным некоему байкеру, сел играть в покер в каком-то баре. – Это обычное дело. – Дослушай. И вот сидим мы вчетвером – всё как обычно, неторопливо, деньги приходят-уходят и вот подсаживается к нам, какой-то паренек. Вытягивает обычный целлофановый пакетик и делает ставку. Конфеткой. – Чего? – Марти рассмеялся, выпивая проигранную ставку. – Он что, был представителем кондитерского предприятия? – Нет, он был представителем наркокартеля. В обертке были леденцы из смешанных лезергина и амфетамина. Бадяжил их настоящий мастер. Всем стало интересно, начали играть. Через пол часа трое, кроме меня и этого дельца, валялись в дерьмо обдолбанные. Я же просто играл тогда, когда этот Вилли Вонка делал фолд, и соответственно не жрал эту дрянь. Он тоже её не ел, так как это были его ставки, но зато разживался деньгами. – Это он так хотел протестировать наркоту? – Видимо хотел нас обчистить. Но и протестировать, наверное, тоже. Короче, он ушел ни с чем, за исключением личного выигрыша. – Вилли Вонка, твою мать! – Марти снова залился гоготом. Язык его сильно заплетался, в голове шумело. Раст вяло улыбался, держа в зубах тлеющую сигарету. Лицо его сильно потело и лоснилось. У обоих розовела кожа как у поросят. Раст разбросал по две карты в руки, они оба наполнили стаканы блайндами, затем пошел флоп. У Марти на руках было два валета, флоп составлял десятку червы, двойку пик и двойку бубей. Раст, казалось, не смотрел на карты вообще. – Давай, давай, детка, делай ставку! – Марти осмотрел свои запасы – у него оставалось пол бутылки из двух, у Раста же вторая не была тронута. – Ва-банк, старик. – Ого, по-крупному, да?! Принимаю. Всю игру Раст вел с явным перевесом как в мастерстве, так и в ясности мышления, Марти же поддался тяжести алкоголя и часто совершал ошибки, иногда забывая правила и прикладываясь к бутылке время от времени. Раст его не останавливал, в этом не было особой нужды. Если Марти захотел нажраться – его дело. Раст сдал тёрн. Это был пиковый валет. Раст имел шестерку бубей и туз чирвы – провальная партия которой он так ждал. Ривер – валет треф. Они раскрылись. – Ну вот, мать твою! – Марти оживился, швыряя карты на стол. – фул-хаус, Расти. Я сделал тебя. – Отлично сыграно. Марти был так пьян, что не заметил, как Раст ему поддавался. – Однажды на вечеринке у Кеседи, я выиграл в покер его бейсбольную биту, а у него на следующий день должна была быть игра. – Он не пошел? – Пошел. Я отдал ему биту в обмен на наручные часы. Он был просто одержим бейсболом, влюблен в него по уши. Сейчас он на пенсии, но когда-то играл за «Техасских Рейнджеров» – Марти, немного помрачнев, посмотрел на свои ладони, окунул в них лицо. – Ты бы видел, как он умолял меня отдать ему его крошку. – Ты бы видел, как ты умолял Мэгги, что бы она разрешила вернуться обратно. – Раст закурил, сгребая карты и засыпая их в коробку. Марти сомкнул челюсть, зашевелил слегка онемелым ртом, в глазах его заискрилось. Он выпил двойную и электрический кабель его нервов перестал искрить – неполадка была исправлена. – Ты же не знал её так хорошо, как знал я, не так ли? – Скорее всего. – Скорее всего, – прошептал Марти. – хэх, нихера ты её не знал, Раст. – Марти, если я не ошибаюсь… – Прости. Ты не ошибаешься – мы все решили. Но знаешь, люди, наверное, не умеют прощать, просто у них короткая память. – Раст хмыкнул. – Мэгги была очень нежной женщиной. Слишком внимательной ко всему, временами едкой как кислота, зацикливающейся на проблемах, что меня приводило в чувство растерянности. Мы начали слишком много ссориться – из-за родителей, – её дурацкий папаша! – из-за дочерей, из-за холода между нами. Знаешь, есть такие, которые стараются сглаживать тяжелые периоды в жизни и к тому моменту я понимал, что мне нужно такое отношение, но мой выбор всегда припадал на немного чокнутых женщин. Ты там оказался случайно – именно это я не мог простить тебе. Ты просто оказался не там и не таким, каким нужен был. Ты понимаешь? – Кажется, да. Мы иногда не оправдываем ожидания от того образа, которым пользуемся в социуме. – Типа того. – Марти серьезно смотрел на Раста, несмотря на хмельной блеск в глазах. – Много ответственности. Вся жизнь гребаная ответственность и ты, как ни готовься к ней – ни черта не успеваешь. И оказываешься… где угодно, там, где не хотел бы быть, не мог представить такого исхода вообще. Складывается впечатление, будто вся жизнь должна быть ошибками в дуализме системы человеческих ценностей. – Раст удивленно, не без удовольствия, хмыкнул. – Так выходило с моими девочками, я и Мэгги имею в виду, когда ты не замечаешь каких-то подводных течений в семье и потом отчаянно гребешь против них, ударяясь о камни и стирая пальцы о дно, и захлебываешься… а потом тебя выбрасывает на берег и ты, блять, долбанный Робинзон Крузо, без пятницы в календаре потому, что пятница – это семейный день, который учредила Мэгги. Раст заметил, как у Марти задрожали губы и подлил ему алкоголя. Марти не обратил внимания. – Она была хорошей. Пожалуй, лучшей из тех, кого я знал. Это банальные фразы я знаю, только по-другому не могу сказать; терпеть мужика у которого пенис вместо головы – это трудно. Чертовски. – Труднее, когда наоборот. – Марти удивленно уставился на Раста. На часах стрелки застыли у цифры четыре. – Это ты о докторше? – Угу. – Раст безразлично закурил. – То, что она говорила о сексе меня приводило в ступор. Я думал… – Пенисом. – ехидно вставил Марти. Раст не обратил внимания. – Я думал это поможет, появилась какая-то сумрачная надежда. Дело было в новизне. Совсем по-другому. – По-моему, ты не из тех, кто гоняется за новизной. – Казалось, что смена климата даст плоды. – Аляска же не помогла. – К сожалению. Аляска была позже. – Аляска была сначала и посередине – как флажки, которыми ограничивают место выживания для волков, когда за ними охотятся. – Охота на волков. Охота на людей. – Поймал бы такого охотника – шею ему сломал. – Только вот руки у нас коротки для такой шеи, Марти. Знаешь, я как-то думал, что женщины – это тоже охотники какие-то или шпионы… – Теории заговоров. Как с Татлами, прямо. – Вражеские захватчики. Они внедряются в нашу систему мироощущения – сначала разведка, зондирование, поиск слабых мест, потом распространение своих спор в тело твоей, и без того нестойкой и эфемерной личности, выжидание всходов и контроль. Через честность, через обязанности, через социальные нормы, через детей. Во-от. Это их главный козырь. И если ты руководствуешься душевными порывами, какими-то вековыми устоями, каким-то духом древних постулатов, то ты не можешь противостоять чуду рождения. Хоть и чувствуешь чуждость, но не можешь. Это как – вредно, но вкусно. Ты ощущаешь чужеродность, но с тем знаешь, что так и должно и быть. И я не имею в виду курс биологии, Марти. – Тот, в свою очередь, слушал странную речь своего друга, приоткрыв рот. Во рту сушило. – Ты оказываешься в такой смертельной ловушке, настолько смертельной, что даже не знаешь, что ты в неё угодил. – В таком случае, я выбрался из этой ловушки, дружище. – Только от тебя практически ничего не осталось. На куски тебя покромсало, сердце размазало. По большему счету из-за того, что ты барахтался и нарушал границы своего допустимого движения. – Слушай, я немного не понимаю, ты хочешь сказать, что семья, любовь – это гребаная ловушка? – Золотая клетка… в некоторых случаях. По принципу, так точно золотая клетка. Гармония жизни сопрягается с её отходами. – Да брось, так оно устроено. Человек сам как шкатулка с экскрементами, из которой временами вылетает дерьмо. Дерьмо в нас, а не вокруг нас. Твое дело, выливать его или переработать в себе. – Ага, у тебя это здорово получилось. – Ах, – Марти махнул рукой. – я неудачный пример. Только это не повод думать, что все такие же как я. Есть много людей, которые ломают себе жизнь, лишь бы разобраться в своем дерьме. – Знаю, Марти, знаю. – Твоя беда в том, что ты потерял надежду. – Брехня. – Раст запрокинул голову на спинку кресла, часто моргая. Его сухое лицо лоснилось, соломенные волосы спадали на лоб. – Весь водоворот расследований, вся та навязчивая хрень, которой я был подвластен – это был акт надежды. Каждая секунда была направлена на саморазрушение во имя надежды. Как пустой желудок, который разъедает себя, в надежде на то, что он насытится. – Не примешивай сюда механику организма. Это вообще не связано с чувствами. – Все взаимосвязано, Марти. Механика фиксируется чувствами и мертвое становится живым. Приобретает образ. Как персонификация. Ты же читал сказки? – Читал, конечно. – Такую роль отводят химии – чувства это производная гормонов, передающих сигналы мозгу, который переводит их на понятный сознанию язык. В таком случае и та бездна – только мои химические галлюцинации. Нет ничего хуже этого. – Ты боишься потерять связь? – Нет. Я каждую ночь слышу их. Вижу бездну и брожу по ней, это, знаешь, как протоптанный путь. Я как ищейка… – Борзая. – Угу. Как борзая, нахожу дорогу в этот ураган энергии, и выискиваю именно то, в чем остро нуждаюсь или как мне кажется, нуждаюсь. Она открывает мне двери сама, иначе я и намека на наличие искомого не увидел. – Детектив и его преступление. – Которое он не может раскрыть. Это как отчаянно искать очки, открывая все шкафчики, разбрасывая одежду, переворачивая весь дом, а они, просто по-издевательски, сидят у тебя на носу. – Это как у котов. Ты же знаешь, они не могут видеть перед своим носом. – Да, вроде такого. Только жизнь у нас одна. Дымилась пепельница. Бутылки были пусты. За окном была темнота. – Чего-то мне нехорошо, Расти. – Ладно, закрыли этот мрачный разговор. Спасибо, было вкусно, было здорово. Не так много хороших вечеров у меня за плечами. Спасибо тебе. Теперь пора спать. – Да я не о том, балда, – Марти с трудом встал, снимая мешающую ему дышать, рубашку. – плоховато, в смысле тошнит меня. Пойдем на улицу, к беседке. Раст, сам немного покачиваясь, с отрешенным лицом, помог Марти добраться до беседки. – Хорошо. – Марти со свистом вдохнул холодный ночной воздух. – Вместо всяких лекарств. Свежий воздух, рыбалка, спорт. Как хорошо жить. В критические моменты, когда ты переступаешь черточку за черточкой своих возможностей, потихоньку, чтобы не сорваться с петель, ты чувствуешь себя живым. Чертовски, хорошо. – Только если ты не детектив, расследующий убийства детей. Марти вымученно сглотнул. Он глубоко дышал, перегнувшись через невысокую оградку беседки, рядом стоял Раст, немного присев на неё. – Ты же знаешь, я много дерьма повидал, как и ты, и сейчас не самое время возбуждать в моей памяти такие картинки. Зачем они это делают? Такие вещи… Просто паноптикум какой-то в голове. – Я люблю ветер. У нас с ним роман. Я часто бываю в его раздольях, а он омывает меня свежестью. Иногда помогало избавиться от навязчивых мыслей. От него приятный привкус во рту. Как пастила, наверное. Чувство касания твоего лица каких-то легчайших тканей, ласкающих все лицо – щеки, подбородок, за ушами… Некая форма поэзии. Марти с трудом повернул голову и с каким-то критическим вниманием рассматривал Раста. – Ты иногда меня крайне удивляешь, Раст. То ты серая неподвижная статуя из предосудительных суждений и нескончаемой желчи, то искушенный во всемирных заговорах и вдруг – поэзия. Нет, тебя я даже понять до конца не хочу. Будет не интересно жить с тобой. – Если бы я руководствовался таким принципом, я бы умер со скуки живя с тобой. Марти прыснул смешком и сильнее облокотился на оградку. Сухой треск дерева и Марти полетел лицом в подстриженную лужайку. Раст потеряв равновесие, спиной вперед, последовал за напарником. Они гулко упали. Марти глупо захохотал. Раст немного повозившись с закатившимися до колен штанами, распластался во весь рост, на влажном газоне. Марти не оспаривал достоинства такой идеи и также растянулся на траве, с нескрываемым трудом и некоторой рваностью движений, пытаясь стянуть обувь ногой об ногу. – Кто бы мог подумать, что я так нажрусь за месяц до того, как моему трезвому образу жизни наступил целый год. – Я бы мог подумать. – О да, – Марти дурачась, помахивал указательным пальцем, – ты все это подстроил. Ты явно заманивал меня в эти сети и давал хорошенько набраться, основываясь на моей слабости к алкоголю. И да, тот фул-хаус был мне подарен. Я это понял. Это я так сказал, чтобы ты знал. Я не обижаюсь. В задницу такие обиды. – Марти покусывал губу, радостно рассматривая небо. – Хорошо, что так много виски купил – славный был вечерок. – Ночка, точнее. – И то, и то. Слушай Раст, а красивое небо, правда. – Оно мне напоминает ту Бездну, которую я видел. И вижу теперь всегда и во сне, и наяву. – Наяву? – В небесах. Когда они черные. Я вижу врата, которые с неслышимым гулом отворяются, и легкая дымка клубящейся темноты входит в мой нос, возбуждая нейронную сеть, страшно упорядоченными видениями. – Почему страшно-то? – Страшно тем, что у них есть структура, четкая последовательность, целостность истории. А поэтому это никак не назовешь бредом и галлюцинациями. Они не бывают такими. – И что там, за теми воротами? – Много чего. Правда и ложь. И что, есть что – не поймешь. – Хэх, даже там сплошные вопросы. – Ничего просто так не дается, к сожалению. – Что-то дается, только не ценишь это нихрена, а потом оно исчезает, и ты такой – эй, а где свет! – а ты его попросту упустил, этот свет. – Как мотылек вокруг лампочки. – Как мотылек. Раст, помнишь ты рассказывал о том, как сочинял истории про звезды, когда жил на Аляске. Расскажи одну из них или парочку, сколько там их было? – Много. Я же детство на Аляске провел. – Ну вот и расскажи. Черное небо нависало над двумя. Звезды ярко горели, обнажая свой прелестный стан созвездий, отражаясь в глазах. «– На одиноком небе жили три старых светила: Варайн, Цартус и Талард. Между ними были установлены дружеские отношения и каждый день, когда Солнце уходило за горизонт, а Великий Страж занимал свой пост, они сходились на своем старом месте и начинали заводить разговор. Варайн был кузнец – куя доспехи он разбрызгивал раскаленную небесную сталь на твердь небес порождая маленькие созвездия, подобные ему. Цартус был артист – каждое созданьице он оживлял своей песней, давал ему имя и придумывал ему роль; со временем эти создания исчезали во мгле, уступая место новым недолговечным искрам. Талард был предсказателем. Талард всегда молчал и только слушал оживленную беседу своих друзей, не смея проронить ни слова. Так длилось веками. Зияла пустота вокруг, было Солнце и Луна и три старых светила: Варайн, Цартус и Талард. Они всегда собирались вместе, веселились или грустили, но Талард был безмолвен и никакие уговоры первых двух, не могли убедить его промолвить хоть слово. Он только отвечал выражением лица и красноречивыми жестами. Варайн был большим и могучим, с красивой броней и мощным, величественным взглядом. Цартус был таким же большим, но отличался некой тонкостью и легкостью черт лица. Талард же был покрыт морщинами и вечно был согбен под тяжестью своей ноши. Он никогда не двигался по чем зря, а сидел за своим столом из льда и писал предсказание. Однажды из пламени и слов родилось нечто такое, о чем старые светила не могли помыслить – ведь оно было похоже на них. Одно такое создание они выпустили на небо, однако через скорое время оно затухло. Тогда Варайн, раздосадованный тем, что и эти создания не могут жить вместе с ними, опрокинул три чана, висящих над костром: чан с водой, чан с мудростью светил и чан с этими вот созданиями. Вспыхнул свет и внизу, далеко под ногами светил, возник мир, в котором были люди – маленькие созданьица, отдаленно напоминающие их. – Сбылось предсказание! То, что вы пытались зародить в этой небесной пустыне, прижилось, там, внизу. Создана жизнь! Великой силой создана великая сила. И не может быть так, чтобы на небесах, над людьми, не было таких же созданий, душ, чьи фонари висят на ветвях огромного дерева. И старейший из светил разделился на двое и мудрость его, и сила наполнили небо и растворились повсюду разноцветной тканью. А Варайн и Цартус, влекомые каким-то незнакомым и глубоким, пронизывающим чувством соединились друг с другом и взорвались тысячью огромных и небольших частиц той силы которая зарождает жизнь. Небо стало живым и бесконечно глубоким, а звезды яркими и недостижимо желанными. – Лишь любовь способна порождать силу, которая могла бы сравниться по несокрушимости с основами мироздания. И она есть то движение, которое одно движет миром.» – Красиво, Раст. Ты это точно придумал, когда жил на Аляске? – Я так думал. Знаешь, после того как Бездна познакомилась со мной, реальность смешалась с предвиденьем, начало стало концом, а середины будто и не было. – А тот старик, ну который не говорил… – Талард. – Да. Что с ним случилось? Куда он исчез? – Он стал новым небом. Основой для того, чтобы дети Варайна и Цартуса смогли жить на небе. Он – это движение, невидимый поток. Хаос и порядок. Время, пространство. Люди так и не получили возможность жить долго, в отличии от звезд. Просто у них более высокородное начало. Дети бытия. – Но они умирают. – Не так быстро. Им хватает времени на то, чтобы научиться на примере людей не торопиться сиять. Это происходит очень медленно. Они то ближе, то дальше, как бы рассматривают нас с высока, снимают разными линзами. Не красуются перед нами – они имеют огромную силу и прекрасно сознают её, что дает им возможность не торопиться и не забывать уроки людей. Так вышло, что мы для них стали учителями или учебным пособием, а они для нас напоминанием того, что сила в самом процессе достижения, а не в достижении как законченном действии. – Чертовски сложно. – Возможно. Когда я смотрел в темноту я слышал свою дочь. Она говорила что-то о матери, о том, что хотела сестричку. Она говорила, что не имеет значения кто ты и кто с тобой рядом, важна жизнь в самой её сути. Движение к цели, когда цель является бесконечным процессом достижения чего-то. Замкнуть эту спираль или круг. – И умереть. – Нет. Смерть — это линия, по которой идет человек. Он рождается в точке А и умирает в точке Б. В каких-то районах отрезка есть зарубки А1, А2, А3, которые создают декорацию наполненности жизни. Но это обман. Одно представление в тысяче интерпретаций. – Может смерть это и есть то достижение? – Навряд ли. Теперь я ни в чем не уверен. – Это плохо, приятель. Если ты ни в чем не уверен, то без надежного спутника тебе не обойтись. – На себя намекаешь? – Может быть. – Марти улыбнулся. – Слушай, я никогда и не предполагал, что такое скажу… – Не утруждайся. Я прекрасно понимаю, о чем ты. Знаешь, когда ты каждый вечер беседуешь сам с собой ты поднимаешь много различных тем, и эту в том числе. Одна из самых банальных тем, из-за которой не должно быть так много распрей. – Как ты и сказал, лишь любовь способна порождать силу, которая движет этим миром. И плевать, какая она на вид. Толстая рука Марти легла на сухощавую руку Раста. Раст неуклонно смотрел в небо – там, на черном холсте, сверкнули две маленькие точки, увеличиваясь, разрастаясь. Превращаясь в звезды.