Его друзья

Максим и Дима стоят у входа и смотрят на Женино фото. О чём-то негромко переговариваются. Потом к ним присоединяется Краснов, из-за выставки которого мы и собрались здесь. Я со смесью теплоты и зависти наблюдаю за ними ещё некоторое время прежде, чем подойти. Боюсь оказаться лишним, как это иногда бывало. Женя подводит ребят к одной из своих картин, портрету Максима. Для них, должно быть, сюрприз, что он закончил эти наброски. Уговорить Максима позировать было совершено невозможно. Ему пришлось сделать это только потому, что он проспорил желание. Тогда ему было лет семнадцать, и выглядит на картине он не совсем так, как сейчас: чёрные волосы растрепаны, под глубоко посаженными глазами огромные тёмные круги, пирсинг в губе и левой брови. Я набираюсь смелости и подхожу к ним. - Гена! - восклицает Женя и похлопывает меня по плечу. Дима и Максим вежливо здороваются. Вблизи ещё сильнее бросается в глаза, как Максим изменился за эти четыре года. Всё ещё очень белокожий и худой, он больше не выглядит как ходячий труп. На щеках появился румянец. - Максим, по сравнению с портретом тебя не узнать. Где же твой пирсинг? - В языке всё ещё остался. Все три сережки, - сообщает Дима театральным шепотом. Стакан в его руках, который ему вручил Женя, уже наполовину опустел. Максим улыбается этой своей смущенной улыбкой. Она широкая, у него очень красивые и хорошие зубы. Но взгляд направлен вниз, как будто он стесняется, что ему весело. - Давно пришёл? - спрашивает меня Женя. - Нет, только что, - я не хочу, чтобы они знали, что я наблюдал за ними.