Его друзья

Гена был не в состоянии задеть меня словами про мои стихи, потому что никто на свете не ненавидел их больше меня. В одиннадцатом классе я и себя-то ненавидел. В основном, конечно, за то, что творчество моё никак не дотягивало до моих же стандартов. Мне-то хотелось быть определяющим гением своего поколения. Но ещё я ненавидел... ну... как бы всё в себе. Я сутулился, не знал, куда деть внезапно вытянувшиеся руки и ноги. Меня не то что волновала моя внешность, я никогда не считал это чем-то важным, мне просто всё время было как-то неловко. Наверное, отсюда и вытекали линзы, волосы, закрывающие лицо, пирсинг и зачастую демонстративное поведение. Впрочем, всех остальных (кроме моей мамы, Димы и иногда Жени с Геной) я ненавидел ещё сильнее. К счастью, сейчас отношения с собой у меня немного наладились. А вот стихи сильно лучше не стали, жаль. Но вернёмся в 2012 год. - Кстати, ребят. Вы же не будете против, если я приглашу Катю на репетицию? – как бы между прочим спросил Краснов. - Первое правило бойцовского клуба: никаких посторонних на репетиции, - отрезал я сразу же. - Она не посторонняя… - Да? И на чем она будет играть? - Я имею в виду, она мне близкий человек. - Ну а мне – нет. – Уж надеюсь. К счастью, перемена подходила к концу, и у Жени не было возможности продолжить доставать меня с этой просьбой. Следующим уроком была Мировая художественная культура, и в классе нас ждал неприятный сюрприз в виде батюшки из местной церкви. Увидев его, я тихо выругался и даже думал предпринять попытку смыться, но путь к отступлению уже был перекрыт стоявшей в дверном проеме Марией Александровной. Я уж не знаю, какие у неё отношения с этим рабом божьим, но она приглашала его к нам уроки где-то раз в полгода. Обычно это приурочивали к церковным праздникам. Отец Сергий был высоким молодым человеком с длинными волосами. Его левый глаз был стеклянный, и он в своей чёрной рясе даже напоминал бы крутого экзорциста, если бы не был таким невыносимо душным мудаком. - Что такое, пидрила, испугался, что из тебя дьявола пришли изгонять? – крикнул Ершов, заметив, должно быть, моё замешательство. Я молча показал ему средний палец и направился к своей парте. - Байкалов, это что такое?! Чтоб я этого больше не видела! – прикрикнула Мария Александровна, которая, что характерно, до этого прекрасно слышала выпад Ершова и оставила его без внимания. - Думаю, этого она не видела уже очень давно, - прошептал Дима мне на ухо, подсаживаясь. Мне пришлось сделать усилие, чтобы не рассмеяться. Прозвенел звонок. - Сегодня на наш урок пришел Отец Сергий. Он готов ответить на все ваши вопросы, касающиеся православия. - пропела учительница. – Ну что вы, не стесняйтесь! Не может быть, чтобы в таком возрасте у вас не было вопросов! Байкалов, ничего не хочешь спросить? Или ты у нас только жестами изъясняться способен? Ершов загоготал, его гогот подхватила добрая половина класса. У них-то должно быть, вопросов о христианстве и к христианству нет. Беда в том, что, в отличие от них и, вероятнее всего, Марии Александровны, я-то читал библию. Так что, считая отца Сергия (надеюсь) и Гену, нас таких в классе было трое. Мне очень нравится Иисус, он классный. Нравятся почти все картины со святым Себастьяном. Воинствующим атеистом я бы себя не назвал, регалия внесла слишком большой вклад в мировую культуру, и мне нравилось её строгое отношение к людям. Но вопросов у меня всё равно было полно. «Не кажется ли Вам, отец Сергий, что раннее христианство – это те же современные секты, в которых вместо Иисуса какой-нибудь бог Кузя говорит тебе забыть всех близких, слушать только его и исправно сдавать деньги?» «Почему добренькая бездельница Иисусу милее женщины, которая пусть и злится, но ухаживает за гостями? Выходит, он судит человека не по его поступкам?» В конце концов, «Почему женщинам в критические дни нельзя причащаться?» Я взглянул на Диму. Вот уж кто, при всей его толерантности институт церкви просто ненавидел. Я знаю, о чём он думал в тот момент. Любую нашу попытку подискутировать с отцом Сергием Гена сочтёт выпадом в свою сторону. Генин отец был преподавателем в музыкальной школе, а мать – в воскресной. Когда мы впервые побывали у них в гостях, нам обоим было неожиданно уютно в этой квартире, стены которой украшали вышивки Ирины Ивановны и работы ее учеников, а в гостиной большое пианино соседствовало с синтезатором, коллекцией музыкальных пластинок и книг на любой вкус. Да и родители Василевского были очень добры к нам и гостеприимны. К тому же в религиозности этих людей (уж в Гениной точно) не было лицемерия. Поэтому Дима молчал. Ладно. - Отец Сергий, я тут прочитал «Божественную комедию». Там написано, что некрещеные младенцы попадают в ад. В библии, насколько я помню, тоже так. Но почему? – спросил я. Таким образом, Гениного недовольства избежать все же не удалось. - Эта религия близка к фашизму, не знаю, как ты этого не понимаешь, - горячился Дима после урока. - Чем это? - Ненавистью к любым меньшинствам и тоталитаризмом. Это же инфантильно: делать все, что тебе говорит какой-то абстрактный всеотец чтобы не пришлось думать своей головой! - Ой кто бы говорил, сам все повторяешь за Максимом, даже эту мысль наверняка когда-то услышал от него! - А мне, - вставил я, - не нравится, что в этой религии всепрощение важнее справедливости. В этом смысле мне ближе закон, он хотя бы справедлив. - Не совсем, - сказал Дима, мгновенно остыв. – Даже там милосердие важнее справедливости. - Что ты имеешь в виду? - Ну вот предположим маньяк зверски растерзал свою жертву, убил, и перед этим еще поиздевался. Его приговаривают к смертной казни, что правильно, на мой взгляд. Но справедливо ли? Справедливо, наверное, было бы, если бы с ним повторили все то, что он делал со своими жертвами. Но его казнят гуманно. Это милосердие. И, по-моему, это правильно. Я задумчиво кивнул. - А вот это он точно не от Максима услышал. Ни фига себе, Дим, ты полон сюрпризов, - ухмыльнулся Женя. - Спасибо. На этой радостной ноте всё-таки пойду возьму себе обед, пока не околел от голода под ваши философские разговоры. - Чё как, ребятки? - пропела Валя, подсаживаясь к нам в столовой. Она заняла Димино место, воспользовавшись тем, что мой друг отошёл за едой. Но вернувшийся с подносом Дима, будучи истинными джентльменом, не стал её прогонять, а просто принёс себе другой стул. Валя Краснова – Женина сестра, она младше его на 2 года. В Вале есть всё плохое от Жени: не слишком далёкий ум, показная весёлость, раздирающая энергичность, лёгкое поведение в отношении противоположного пола, любовь к ярким цветам в одежде. Ничего хорошего от брата она при этом не переняла: ни его талантов, ни добросердечности, ни остроумия. Разве что была почти такая же красивая, только чуть толще. Это вполне объяснимо, у женщин жировая масса обычно больше. Ей же ещё рожать (причём судя по её образу жизни, довольно скоро). - Чё читаешь, дистрофик? – спрашивает она меня. Видите, моя ненависть к ней не беспочвенна. - Наш народ называет это книгами. - Ну-ну, опять свою пидорскую дрянь? Давай, зачитай что-нибудь вслух! - «Названия никому не известных групп и их загадочных символов, строк из песен и лозунгов сливались во мраке в неразборчивую мешанину. Кинси различил лишь одну надпись золотом из распылителя, что волнами шла между потолком и полом: «НАМ НЕ СТРАШНО». Эти слова, возможно, и были слоганом всех ребят, проходящих в эти двери, подумал Кинси. Но страшная правда в том, что им на самом деле страшно, всем до одного ужасно страшно. Страшно, что им никогда не дотянуть до взрослой жизни и свободы или что сделать это удастся только ценой своей хрупкой души; страшно, что мир окажется слишком скучным, слишком холодным и что всегда они будут так же одиноки, как сейчас. Но никто из них в этом не признается. «Нам не страшно», распевают они вместе с группой — и лица их залиты золотым светом, «нам не страшно» — и верят в это, во всяком случае, пока не …» Откуда-то справа донесся резкий громкий звук, как будто упало что-то тяжелое. Мы обернулись на его источник и увидели, что Иванов, приятель Ершова, лежит на полу и хватает ртом воздух. Мы повскакивали, опрокинув стулья, как и большая часть посетителей столовой. Иванов судорожно хватал ртом воздух, его губы посинели. - Анафилактический шок что ли? – удивился я. Валя уставилась на меня округлившимися глазами. - Ты знаешь, как ему помочь? – завопила она на всю столовую. - Байкалов, помоги ему! У тебя же мать медсестра, ты точно знаешь! – подхватил Ершов. Я покачал головой. Этот придурок вместе со своим дружками один раз мне чуть ребро не сломал. Сдохнет – туда ему и дорога. Я перевёл взгляд на Диму. Если и был во всей школе человек, чьё мнение меня волновало, так это он. Пожалуй, попроси он за Иванова, я бы помог. - Максим, сделай что-нибудь... – прошептал Гена. Но Дима молчал, только смотрел на меня внимательно и очень серьёзно. Хорошо. - Звоните в скорую, додики. Или бегите за местной медсестрой, —сказал я громко, поднял свой стул с пола, сел спиной к Иванову и открыл книгу. К счастью (или нет, как посмотреть), они послушали меня. Медсестра, естественно, сама ничего сделать не смогла, но она хотя бы вызвала скорую, а те уже вкололи ему что-то (полагаю, адреналин) и увезли Выяснилось, что каким-то образом в обеде Иванова, который он принёс из дома, оказались следы орехов, на которые у него была аллергия. Может быть, случайно, но скорее всего кто-то посчитал, что вид задыхающегося одноклассника будет охуеть каким смешным. Медсестра. видимо, из жажды хоть как-то восстановить свой статус, заявила, что никого из столовой не выпустит, пока не проверит у всех рюкзаки. - Они совсем с ума сошли, думают, этот камикадзе притащился с целым пакетом орехов, один подкинул Иванову, а остальное в портфеле заховал? – проворчал Гена. - Чем-то недовольны, молодые люди? Так давайте я у вас первых рюкзаки проверю! Мои друзья послушно раскрыли рюкзаки, когда настала моя очередь, я со вздохом вывалил содержимое портфеля на стол. Медсестра пролистала записную книжку (я поморщился, там были стихи, и я ненавидел, когда в ней копались без разрешения), потом «Рисунки на крови» в мягкой обложке (тут я еле сдержал смех, представив реакцию медсестры, если она начнет вчитываться), как будто в них между страниц могли обнаружиться остатки орехов, и подняла со стола складную бритву, явно озадаченная. - Это еще что? - Складная бритва. - И зачем она тебе здесь? - Брить. - У тебя на лице даже волосы еще не растут, что ты врешь мне! - Я разве сказал, что брею ей лицо? – ухмыльнулся я. Женщина ойкнула и выронила бритву. Тут мы вчетвером точно бы все расхохотались, если бы не пережитый только что стресс.