Тление

      Итачи — шиноби. По роду деятельности ей было предписано убивать, шпионить, дезинформировать… А ещё Итачи — пацифистка. По крайней мере, так было когда-то давно. Иногда Итачи хотелось смеяться от того, что «давно» ещё пару лет назад являлось «сейчас».       Итачи убивала и до вступления в Анбу, но тогда её не ставили примером жестокости — идеального убийцы, тогда ей удавалось сбегать от осознания того, что она отнимает жизни. И чем выше она продвигалась по службе, тем меньше в ней оставалось пацифистки.       Анбу карали на месте, они не брали заложников и не конвоировали виновных в суд. Если человек становился целью Анбу, то у него не оставалось шансов на выживание. Анбу решали конфликты силовыми методами: прямым насилием или жестокими посланиями в виде гирлянд из кишок выпотрошенного ребёнка объекта-цели. Когда на кону оказывалась безопасность деревни с тысячами жизней, никто не разменивался на единичные жизни и гуманные методы. Анбу заметали следы, не оставляя признаков своей деятельности. Случай правил миром, и потому рано или поздно наступал роковой момент, когда какой-то несчастный становился невольным свидетелем. Служащим спецотряда всегда было искренне жаль этих «случайников», как они называли их между собой, но жалость не числилась в причинах, по которым можно нарушать протокол.       Итачи могла рассказать любой пункт протокола, не задумываясь, разбуженная среди ночи. И она строго выполняла претящие ей инструкции, потому что они были написаны кровью погибших и страданиями изувеченных.       И потому она, глотая невидимые слёзы, твёрдой рукой изымала жизни случайников, на которых ей катастрофически везло. Каждый Анбу, отслуживший больше трёх лет сталкивался с подобным — это было неизбежно, но у Итачи это повелось с первой миссии и не прекращалось вот уже два года. В штабе это прозвали «безжалостной удачей»: если отправился на миссию с Учихой, готовься вымараться в крови случайника.       Она понимала то, что беспрекословное следование протоколу — глупость, и осознавала, когда надо начинать руководствоваться собственными логикой и разумом, а не прописными «истинами». Просто таких ситуаций с нею ещё не случалось. А тем временем, слава непоколебимого убийцы оплетала её, проникая под кожу и становясь её новым обличием в глазах окружающих.       Временами Итачи себя жалела. Болезненно обвивая руками свои колени и цепляясь за свои плечи, она устало рассказывала Шисуи, как порой ликвидированные её группой случайники снятся ей в кошмарах с их последними мгновениями. Она не могла помнить каждого: так недолго сойти с ума. Помнила лишь точное число всех убитых ею без деления на «невинных» и «виновных». К её тринадцати годам это число перевалило за две сотни — не каждый шиноби в отставке мог назвать подобную цифру, если говорил честно.       Итачи казалось это диким — гордиться числом убитых, и тем не менее это было крайне распространено. Когда её спрашивали «сколько?» она лишь пожимала плечами, делая вид, что давно сбилась со счёта. За это некоторые считали её высокомерной, а в действительности она просто стыдилась, стремительно и неумолимо росшего числа.       По дороге из штаба Итачи подбирала бездомных котов и собак и тащила в приют на противоположный конец деревни, из-за чего делала огромнейший крюк и возвращалась домой под ночь. Она, не задумываясь, вручала полированные монеты сиротам, зная статистику погибших и покалеченных на войне и в ночь нападения Кьюби. Она, точно притягивала неприятности, как ёкай, чьё имя она носила, всё время натыкаясь на уличные склоки и разбушевавшихся пьяниц. И мирно, в лучших пацифистских традициях, эти склоки она разнимала, а пьяниц утихомиривала. Да, Итачи владела силой слова, но её работа заключалась в том, чтобы молча убивать.       И, наверное, она была виновницей дружбы младшего брата и всеми гонимого демонёнка. Именно Итачи под руку повела лучащегося радостью Саске в академию в его первые дни обучения и подтолкнула его в сторону печального мальчишки на качелях, к которому взрослые запретили подходить своим детям. Её мягкое пацифистское сердце болезненно ёкнуло от одинокого вида незаслуженно ненавидимого всеми ребёнка.       Итачи повысили до капитана отряда. Фугаку не скрывал своего одобрения, ведь зрел госпереворот, а Итачи была звеном, связующим клан и деревню: её повышение было на руку Учиха. Коллеги радостно похлопывали её по плечу, ведь она, миниатюрная девчушка, внешне ещё даже не девушка, завоевала уважение матёрых товарищей хладнокровием и способностью быть беспощадной. А начальство сухо хвалило, ведь зрел госпереворот, а Итачи была звеном, связующим деревню и клан: повышение было дано ей с определёнными конкретными целями. И только Шисуи смотрел на неё с сочувствием и по-братски обнимал, ведь знал, что в сущности она всего лишь подросток, искренне мечтающий о настоящем мире.       Итачи не знала, но Наруто всегда помнил о том, что именно она подарила ему первую улыбку и самую крепкую дружбу. Со временем увидеть в Итачи пацифистку стало невозможным — даже она сама забыла, кем являлась по природе. Лишь Шисуи изредка напоминал ей об этом, скорее осуждая за перемены. Но иногда копна золотистых волос лучшего друга её младшего брата, вечно маячившая у их дома, заставляла её вспомнить о том, что где-то под жёсткими ребрами у неё билось мягкое пацифистское сердце.