Тление

      Привычка — осколок индивидуальности. Привычки делают человека уникальным, отличным от других. Как правило. Итачи являлась исключением: она вся состояла из привычек, но была абсолютно обезличенной.       Она всегда стремилась быть сильным шиноби. В раннем детстве она хотела показать отцу, что он не должен жалеть о том, что его первенцем оказалась девочка. После она стремилась к осуществлению собственной мечты о мире без войн, о мире без шиноби. Сейчас ей было почти четырнадцать, и она понимала наивность и утопичность этой мечты. Она от неё не отказывалась, но абсолютно потеряла веру в её воплощение. Побывав в центре политических дрязг и еле выплыв из этой трясины, она больше не верила в то, что люди смогут преодолеть парадокс бытия шиноби — парадокс вечной войны за мир. Она всё ещё стремилась быть сильным шиноби, но совершенно не понимала зачем. Наверное, все просто от неё этого ждали?       Иногда Итачи казалось, что в своём стремлении она похоронила свою человеческую суть. Она крайне редко ощущала это сама, но на это ей нередко указывали окружающие. Почти всегда она выглядела неживой, механизированной, бесчувственной — больше оружием, нежели человеком.       Она не дергала себя за пряди, не жевала губы, не перебирала пальцы, не теребила одежду… Она вообще никогда и ничем не выдавала волнение, потому что дашь противнику знать, что ты не уверен или взволнован, — подпишешь себе смертный приговор. Итачи буквально научилась не волноваться.       Она всегда дышала беззвучно, её грудная клетка не двигалась, крылья носа не вздрагивали, ресницы не трепетали. Когда она спала, ровно вытянувшись, как натянутая струна, тошнотворно сильно напоминала при этом труп. Неосторожный резкий вдох — знание противника твоего месторасположения. Итачи умела дышать, не вдыхая и не выдыхая. Временами складывалось впечатление, что кислород она впитывала кожей.       Она всегда была напряжена: во сне, во время еды, чтения, заполнения отчёта, в душе, во время будничного разговора… Её мышцы находились в вечном тонусе, ведь враг избирал самый неудачный момент для нападения: расслабленность была чревата смертью. Итачи могла неделями оставаться сжатой до предела, словно пружина, и от того казалось, что она в принципе не умела отдыхать.       Она всегда ходила беззвучно, быстро, скрываясь в тенях, перемещаясь вдоль стен. Оставишь след, издашь лишний звук, потревожишь ровный луч света — окажешься в центре внимания противника. Редкий человек видел то, как Итачи ходила; всем казалось, что она всегда изначально стояла в нужном месте в нужное время, и подозревали её в использовании Шуншина, который она вне миссий и тренировок не применяла.       У её голоса не было собственной громкости: она всегда говорила ровно так, чтобы её услышали те, к кому она обращалась, но не слышали прочие. Отдашь приказ слишком тихо, и подчинённые не сориентируются во время — миссия провалена; отдашь приказ слишком громко, и враг услышит тактику ваших действий — миссия провалена. Вывести Итачи из себя казалось чем-то из ряда вон: никто не помнил, чтобы она кричала или недовольно шептала под нос. Многие думали, что она и вовсе не разговаривала, если речь шла не о миссиях.       Она в целом не совершала лишних движений: чрезвычайно редко моргала, мимику и жестикуляцию в ход почти не пускала, её губы почти не двигались даже во время разговоров, и, судя по всему, чесаться ей тоже было не нужно. Иногда в засаде приходилось сидеть сутками, сохраняя абсолютную неподвижность, ведь любое движение вело к неизбежному раскрытию. Итачи научилась игнорировать боль в отёкших конечностях, а после и вовсе перестала её ощущать.       Итачи была олицетворением профессиональной деформации — того, с чем сталкивался каждый первый служащий Анбу. Привычки, столь необходимые для выживания на миссиях, на которых они проводили порядка семидесяти процентов своего времени, постепенно превращались в бессознательные, укреплялись на уровне рефлексов.       Но даже в среде Анбу деформация Итачи выходила за рамки общего ряда. Она получила место в спецслужбе, когда ей ещё и одиннадцати не исполнилось. Неудивительно, что за почти три года, в которые на долю Итачи выпало на редкость много заданий заоблачного ранга, она адаптировалась выживать. Эти привычки укоренились в ней в том возрасте, когда они с наибольшей вероятностью принимают статус пожизненных и въедаются в личность, становясь её ядром.       Периодами Итачи становилось противно от того, что она по сути своей являлась обезличенным механизмом, который не до конца отлажен и потому иногда допускает огрехи. Она не ощущала себя человеком. Ей казалось, что она была куда больше похожа на катану. Такая же безголосая и исполнительная. Ей приказывали убивать — она убивала, оставляли в покое — она бездействовала. И тогда ей становилось жутко от мысли, что она, как и любой клинок, когда-нибудь затупится, и её равнодушно отправят в утиль, потому что сожаления об испорченном оружии бессмысленны и могут стоить жизни.       И чем больше времени проходило, тем сильнее она уподоблялась оружию. Её угнетало отсутствие тренировок: она чувствовала, что «ржавела», бездействуя. В определённый момент ей стало тяжело говорить о личном: у катаны не может быть личных тревог. Она стала предпочитать молчание вежливым пустым беседам с родственниками, и даже с Шисуи она всё чаще ограничивалась лишь приветствием.       После выматывающих тренировок она просто укладывала голову ему на плечо и ощущала редкое умиротворение от ставшего её вечным спутником молчания. Чувствовал ли Шисуи то же самое? Она не знала и не хотела знать. Итачи позволяла себе в эти моменты побыть обычной эгоисткой, дышать неровно и устало после нагрузок, жмурить глаза от света заходящего солнца и морщить нос от резких запахов пота, крови и палёной травы, облизывать пересохшие губы и шумно сглатывать вязкую слюну — быть человеком.       Но был и ещё один человек, заставлявший Итачи вспоминать: она не оружие. Лучший друг её младшего брата с каким-то упоением провоцировал её проявлять то, что было свойственно всем. Вынуждал её закатывать глаза и качать головой своими дурными выходками. Заставлял кривиться от запахов какой-то гадости, которую упорно пытался создать с Саске на пару, и Итачи точно знала, что это была идея Наруто. Он до раздражения часто ронял перечницу рядом с ней, выдавая себя за самого настоящего идиота, но добиваясь того, чтобы она всё-таки чихнула и резко выдохнула. А в редкие моменты, когда они оказывались в доме одни, Наруто делал буквально всё для того, чтобы вывести её из себя, но неизменно проваливался. По крайней мере, он так думал, но Итачи действительно чувствовала себя раздражённой.       Иногда Итачи казалось, что в этом Наруто видел своё личное развлечение — вытащить из её стальной скорлупы признаки человечности. Со временем он перестал, но Итачи всё также, увидев его, вспоминала, что с людьми у неё общего не меньше, чем с катанами.